Истории Греции. Том 7

– «Мы хорошо понимаем (сказали мелийцы после ещё нескольких обменов репликами), как ужасно бороться против вашего превосходства в силе и удаче; тем не менее, мы верим, что в отношении удачи боги будут к нам справедливы, ибо мы стоим на стороне права против несправедливости. А что касается нашего бессилия, мы надеемся, что его восполнит наша союзница Спарта, чьи родственные узы заставят её из самого стыда помочь нам».

– «Мы тоже (ответили афиняне) считаем, что в божественной милости не окажемся хуже других. Ибо мы не выдвигаем никаких притязаний и не совершаем поступков, выходящих за пределы того, во что люди верят относительно богов и чего желают для себя. Наши представления о богах совпадают с тем, что мы видим в действиях людей: природа влечёт их по необходимости господствовать над тем, что слабее. Это принцип, которым мы руководствуемся, – не мы первые его установили или последовали ему, но он существует и будет существовать вечно, и мы хорошо знаем, что вы или другие на нашем месте поступили бы так же.

Что же до ваших надежд на лакедемонян, основанных на их позоре, если они [p. 113] оставят ваш призыв без ответа, мы поздравляем вас с вашей наивной простотой, но в то же время осуждаем такое безрассудство. Ибо лакедемоняне действительно весьма усердны в добродетели относительно себя и своих обычаев. Но, глядя на их поведение с другими, мы прямо заявляем и можем доказать множеством примеров из их истории, что они из всех людей наиболее явно считают приятное – благородным, а полезное – справедливым. Но такое состояние ума не соответствует вашим отчаянным расчётам на спасение». После различных других замечаний, высказанных в подобном же духе, афинские послы, настоятельно призвав мелийцев еще раз обдумать дело более осторожно между собой, удалились, а через некоторое время были вновь вызваны мелийским советом, чтобы услышать следующие слова: «Мы остаемся при том же мнении, что и прежде, афиняне: мы не предадим свободу города, просуществовавшего уже семьсот лет; мы все же попытаемся спастись, полагаясь на ту благоприятную судьбу, которую боги до сих пор нам даровали, а также на помощь людей, и особенно лакедемонян. Мы просим, чтобы нас считали вашими друзьями, но не враждебными ни одной из сторон, и чтобы вы покинули остров, заключив такое перемирие, которое будет приемлемо для обеих сторон». – «Что ж (сказали афинские послы), вы, кажется, единственные, кто считает будущие случайности более ясными, чем факты перед вашими глазами, и смотрите на неопределенную даль через призму своих желаний, как если бы это была настоящая реальность. Вы поставили все на лакедемонян, на удачу и на тщетные надежды; и со всем этим вы погибнете».

Осада началась немедленно. Вокруг города была возведена стена окружения, строительство которой было распределено между различными союзниками Афин; город был полностью блокирован как с моря, так и с суши, в то время как остальная часть войска отправилась домой. Город оставался в осаде несколько месяцев. За это время осажденные совершили две успешные вылазки, которые принесли им временное облегчение и вынудили афинян отправить дополнительные силы под командованием Филократа. В конце концов запасы провизии иссякли; [стр. 114] среди самих мелийцев начались заговоры с целью предательства, так что они были вынуждены сдаться на милость победителя. Афиняне решили казнить всех мужчин призывного возраста, а женщин и детей продать в рабство. Фукидид не называет, кто предложил это варварское решение, но Плутарх и другие сообщают, что Алкивиад [162] активно его поддерживал. Позже туда были отправлены пятьсот афинских поселенцев, чтобы создать новую общину: по-видимому, не как клерухов (афинских граждан-колонистов), а как новых мелийцев. [163]

Рассматривая действия афинян по отношению к Мелосу от начала до конца, мы видим один из самых вопиющих и неоправданных актов жестокости, соединенной с несправедливостью, которые встречаются в греческой истории. Оценивая жестокость таких массовых казней, следует помнить, что законы войны полностью отдавали пленного на милость победителя, и афинский гарнизон, если бы он был захвачен коринфянами в Навпакте, Нисее или где-либо еще, несомненно, постигла бы та же участь, если только их не оставили бы для обмена. Но обращение с мелийцами выходит за все рамки военной суровости; ведь они никогда не воевали с Афинами и не совершили ничего, что могло бы навлечь на себя их вражду. Более того, захват острова не представлял для Афин никакой материальной ценности; он не окупил бы даже расходов на экспедицию. И в то время как выгода во всех отношениях была ничтожной, возмущение, вызванное этим событием в греческом мире, нанесло Афинам серьезный урон. Вместо того чтобы укрепить их империю, включив в нее это небольшое островное население, до сих пор остававшееся нейтральным и безобидным, это действие лишь усилило ненависть к ним и впоследствии вспоминалось как одно из их главных преступлений.

Удовлетворение имперской гордости новым завоеванием – легким в исполнении, хотя и малозначительным – было, без сомнения, их главным мотивом; вероятно, этому способствовала и досада на Спарту, с которой у Афин царили откровенно враждебные отношения, а также желание унизить Спарту через мелийцев. Эта страсть к новым приобретениям, вытесняющая более разумные надежды на возвращение утраченных частей империи, в последующих главах проявится еще более роковым образом.

Оба эти момента, как можно заметить, ярко выделены в диалоге, изложенном Фукидидом. Я уже отмечал, что этот диалог едва ли может точно передать реальные события, за исключением нескольких общих моментов, которые историк развил в виде выводов и иллюстраций, [164] драматизируя данную ситуацию мощно и характерно. Язык, вложенный в уста афинских послов, – это язык пиратов и разбойников, как давно заметил Дионисий Галикарнасский, [165] выражая подозрение, что Фукидид изложил дело так, чтобы опорочить страну, отправившую его в изгнание. Как бы ни относиться к этому подозрению, можно по крайней мере утверждать, что аргументы, которые он здесь приписывает Афинам, не соответствуют даже недостаткам афинского характера. Афинские ораторы скорее склонны к двусмысленным формулировкам, умножению ложных предлогов, смягчению слабых сторон своей позиции, приукрашиванию дурных поступков, использованию того, что называется софистикой, когда этого требует их цель. [166] Между тем речь посла на Мелосе, которую иногда приводят как пример аморальности класса или профессии – ошибочно называемой «школой» – софистов в Афинах, прежде всего поражает своей дерзкой откровенностью; презрением не только к софистике в современном смысле слова, но даже [стр. 116] к тем правдоподобным оправданиям, которые можно было бы предложить. Странно рассуждать, будто «старый добрый принцип – что брать должны те, кто имеет силу, а удерживать – те, кто может» – был впервые открыт и открыто провозглашен афинскими софистами; тогда как истинная цель и ценность софистов, даже в современном, худшем смысле слова – если отбросить искажение, связанное с применением этого смысла к тем, кого называли софистами в Афинах – заключается в том, чтобы предоставить правдоподобные доводы для обманчивого оправдания, дабы сильный мог действовать по этому «старому доброму принципу» сколько угодно, но не признавая этого, притворяясь, что поступает честно или мстит за какую-то мнимую несправедливость. Волк в басне Эзопа (о Волке и Ягненке) говорит как софист; афинский посол на Мелосе говорит совершенно не как софист – ни в афинском, ни в современном смысле этого слова; можно добавить – и не как афинянин вообще, как заметил Дионисий.