Спартак на английском языке с параллельным переводом на русский

On the other side of Valeria Messala sat Marcus Decius Caedicius, a patrician of about fifty, with a round, open face, cheerful, handsome, short, stocky, plump, for whom the greatest happiness consisted in staying as long as possible at the table in the triclinium. По другую сторону Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патриций лет пятидесяти, с круглым, открытым лицом, веселый, красивый, невысокого роста, коренастый, толстый, для которого высшее счастье заключалось в возможно более продолжительном пребывании за столом в триклинии. Marcus Decius Caedicius spent half his day savoring the exquisite dishes prepared for him by his cook, one of the most famous specialists, the pride of Rome. Марк Деций Цедиций тратил половину своего дня на смакование изысканных блюд, которые ему приготовлял его повар, один из известнейших специалистов, составлявших гордость Рима. The other half of the day he devoted to mentally enjoying the pleasant sensations that he would experience in the evening in the triclinium. Другую половину дня он посвящал мысленному наслаждению теми приятными ощущениями, которые он будет испытывать вечером в триклинии. In a word, Marcus Decius Caedicius, digesting his dinner, dreamed of the hour of supper. Одним словом, Марк Деций Цедиций, переваривая обед, мечтал о часе ужина.

Here also came Quintus Hortensius, who filled the whole world with the fame of his eloquence. Сюда же позже пришел Квинт Гортензий, наполнявший весь мир славой своего красноречия. Quintus Hortensius was not yet thirty-six years old. Квинту Гортензию еще не исполнилось тридцати шести лет. He had long studied the manner of moving and speaking, learned to control his every gesture, every word, so that in the Senate, in the triclinium, or elsewhere, his every movement revealed a striking nobility and grandeur that seemed innate. Он долго изучал манеру двигаться и говорить, научился управлять каждым своим жестом, каждым словом, так что в Сенате, в триклинии или в ином месте каждое его движение обнаруживало поразительное благородство и величие, казавшиеся врожденными. In clothing he recognized only dark colors, but the folds of his laticlava were arranged with refined grace and art, which further set off the beauty and majesty of his bearing. В одежде он признавал лишь темные цвета, но складки его латиклавы были расположены с утонченным изяществом и искусством, что еще более оттеняло красоту и величавость его осанки. At the time of our story, he had already served in the legions fighting against the Italian allies in the Marsic, or civil, war, and in two years became first a centurion and then a tribune. Ко времени нашего рассказа он уже прошел службу в легионах, сражавшихся против итальянских союзников в марсийской, или в гражданской, войне, и за два года сделался сперва центурионом,а затем трибуном.

A learned and eloquent orator, Hortensius was a very skilled artist and owed half of his triumphs to his melodious voice and all the tricks of the art of declamation, which he had mastered so well that even Aesop, the famous tragic actor, and the famous Roscius hastened to the Forum when Hortensius delivered his speeches in order to learn declamation from him. Ученый и красноречивый оратор, Гортензий был весьма искусный артист и половиной своих триумфов был обязан мелодичному голосу и всем приемам декламационного искусства, настолько хорошо усвоенным им, что даже Эзоп, известный трагический актер, и знаменитый Росций спешили на Форум,когда Гортензий произносил речи, для того чтобы учиться у него декламации.

While Hortensius, Valeria, Elvius and Caedicius were talking, and one of the freedmen, at Valeria's request, went to get the tablets on which the names of the fighting gladiators were inscribed, a procession of priests, carrying the images of the gods, walked around the ridge on top of which these images were usually placed. В то время как Гортензий, Валерия, Эльвий и Цедиций беседовали, а один отпущенник по желанию Валерии пошел за табличками, на которых были начертаны имена сражающихся гладиаторов, процессия жрецов, неся изображения богов, обошла вокруг хребта, на верх которого эти изображения обычно ставились.[end]

Not far from where Valeria and her companions were sitting, two boys were being looked after by a tutor. They belonged to the patrician class and were dressed in praetextas, white togas with purple stripes. Недалеко от места, где сидела Валерия и ее собеседники, находились под присмотром воспитателя два мальчика, принадлежавшие к классу патрициев и одетые в претексты– белые тоги с пурпурными полосами. These two boys, one fourteen years old, the other twelve, with broad, bony faces, with sharp and defined features, were a pure type of the Roman race. Эти два мальчика, один – четырнадцати лет, другой – двенадцати, с широкими костистыми лицами, с резкими и определенными чертами, являли собой чистый тип римской расы. They were Caepio and Cato, of the Porcian family, grandsons of Cato the Censor, who lived and became famous during the Second Punic War and at all costs sought the destruction of Carthage. Это были Цепион и Катон, из рода Порциев, внуки Катона Цензора, который жил и прославился во время Второй Пунической войны и во что бы то ни стало добивался уничтожения Карфагена.

Caepio, the younger of the brothers, seemed more talkative and affable, and while he often addressed Sarpedon (that was the name of their tutor), young Marcus Porcius Cato stood silent and sulky, with an angry, peevish look that was not at all suitable to his age. Цепион, младший из братьев, казался более разговорчивым и приветливым, и, в то время как он часто обращался к Сарпедону (так звали их воспитателя), юный Марк Порций Катон стоял молчаливый и надутый, с сердитым, брюзгливым видом, который вовсе не подходил к его возрасту. Even now the steadfastness and firmness of his character and the stubborn inflexibility of his convictions were visible. Уже теперь была видна стойкость и твердость его характера и упорная непреклонность убеждений. It was said of him that when he was eight years old, one of the leaders in the war of the Italian cities against Rome for the rights of citizenship, Marcus Pompedius Silo, seized him in the house of his uncle Drusus and, placing him on the windowsill, threatened in a stern and terrible voice to throw him out on the pavement if he did not ask his grandfather to provide support for the Italian cities; but no matter how Pompedius shook him and threatened him, he could not get from the boy either a word or an action that would reveal fear and compliance. О нем рассказывали, что, когда ему было восемь лет, один из предводителей в войне итальянских городов против Рима за права гражданства, Марк Помпедий Силон, схватил его в доме дяди его Друза и, поставив на подоконник, строгим и страшным голосом грозил выбросить на мостовую, если он не попросит деда об оказании поддержки италийским городам; но, как Помпедий его ни тряс и ни угрожал, он не мог добиться от мальчика ни слова, ни поступка, который обнаруживал бы страх и уступчивость. The innate hardness of soul, the study of Greek, in particular Stoic, philosophy and, finally, the persistent imitation of the traditions associated with the name of his stern grandfather, made a true citizen out of this fourteen-year-old boy. Врожденная закаленность души, изучение греческой, в частности стоической, философии и, наконец, упорное подражание традициям, связанным с именем его сурового деда, сделали из этого четырнадцатилетнего мальчика настоящего гражданина. Subsequently, he took his own life in Utica and took with him to the grave the last shred of the banner of Latin freedom, wrapping himself in it like a shroud. Впоследствии он лишил себя жизни в Утике и взял с собою в могилу последний клочок знамени латинской свободы, завернувшись в него, как в саван.