Проект "Мета": Призрак 01

В особняке было прохладно от кондиционеров, и после джунглей воздух казался сухим до боли. Горло сжалось, затребовав воды из помятой военной фляжки.

Фляжки… Её больше не было, она осталась на острове вместе с человеком, который заставлял меня пить через силу, вместе с человеком, который…

Нет. Мысль нужно выжечь.

В холле сохранялся знакомый мне порядок: справа стоял огромный чёрный рояль, на котором мама играла вечерами. После её смерти инструмент превратился в предмет интерьера, который продолжали настраивать и протирать от пыли, хотя никто больше не касался клавиш уже тринадцать лет.

Над камином висел портрет родителей: отец стоял чуть позади матери, положив ладонь ей на плечо, и, пока она улыбалась художнику, у него лишь слегка был приподнят уголок губ.

Взгляд приковало к лицу отца, и грудь болезненно сдавило.

— Мисс… — донёсся отдалённый голос Джорджа.

Если просто стоять, можно притвориться, что ничего не произошло, а остров был лишь бредовым сном. Что сейчас отец спустится по лестнице, поправляя часы на запястье, недовольно спросит, почему я опять пропала на несколько дней, и нахмурится при виде синяков. Спустится…

— Где папа?

— Идёмте… — Джордж осторожно коснулся моего локтя.

Лёгкое прикосновение отозвалось взрывом. Я развернулась, правая рука сорвалась в хлёсткий прямой удар, пальцы сжались в кулак, а дыхание застряло в гортани. Перед глазами мелькнул враг, подкравшийся со спины.

Кулак остановился в сантиметре от его лица. Джордж не двинулся. Побледнел и испуганно убрал руку.

— Простите… — выдохнула я хрипло. — Я…

Слова не находились. Как объяснить, что я едва не перебила ему кадык из-за вшивого инстинкта выживания?

Джордж первым отвёл взгляд, в его позе застрял неосознанный страх, отчего стало только хуже.

— Идёмте… — повторил он.

Каждый шаг отдавался эхом. Особняк казался вымершим, потому что ни чужих голосов, ни звука посуды с кухни или телевизора не было. Я сразу поднялась в свою комнату. Джордж проводил меня до двери, тихо сказал, что еда будет на столике, если захочу, получил кивок в ответ и закрыл дверь.

Первую ночь я почти не спала. Проверяла спальню так же, как проверяла каждый привал на острове: шкаф, ванная, пространство под кроватью. Замок на двери щёлкнул трижды. Под подушку я положила металлическую статуэтку с камина — единственное, что хоть отдалённо напоминало оружие, помимо ножей. Утром Джордж принёс завтрак. Я ела медленно и молча, а он не задавал вопросов, только смотрел с той же осторожной болью. И не отвечал на вопросы об отце. Я начала догадываться, но… Почему-то внутри ничего не ёкало.

Вся прислуга явно понимала, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Особенно Джордж. И я была рада, что мне не нужно пытаться что-то объяснять.

После моего исчезновения отец успел перевести охрану на усиленный режим. Джордж сообщил об этом на следующий день: новые сотрудники снаружи, дополнительные камеры, круглосуточный пост наблюдения, ещё одна смена людей. Он предложил нанять отдельную группу сопровождения, которые ездили бы со мной постоянно. Я отказалась.

— Мисс Осборн, после случившегося это крайне неразумно.

— Возможно.

— Тогда почему?

Я посмотрела на незнакомые фамилии в списке, который он мне вручил.

— Потому что в прошлый раз кто-то тоже знал мой график, машину и точное время, когда я останусь одна. Новых людей рядом со мной не будет. Оставьте тех, кто работал раньше.

Джордж поджал губы.

— Хотя бы на территории?

— На территории — сколько угодно. В машине и рядом со мной — только знакомые.

На следующее утро Джордж задёрнул шторы в гостиной раньше обычного.

За воротами стояли три телевизионных фургона. Вдоль обочины выстроились машины, а у каменной ограды толпились люди с камерами и длинными объективами.

— Они давно там?

— С пяти утра.

На телевизоре без звука шёл новостной выпуск. В нижней полосе двигалась надпись: «ПАМЕЛА ОСБОРН НАЙДЕНА ЖИВОЙ. ЕДИНСТВЕННАЯ ДОЧЬ ДЖОНАТАНА ОСБОРНА ВЕРНУЛАСЬ ДОМОЙ». На экране появилась фотография двухлетней давности: красное платье, уложенные волосы и улыбка. Я долго разглядывала собственное лицо. Ничего общего с женщиной в отражении оконного стекла.

— Кто им рассказал?

— Федеральные службы подтвердили ваше возвращение ночью. Утром пресс-служба Osborn Biomedical выпустила заявление.

— От моего имени?

Джордж отвёл глаза.

— В том числе.

Даже вернуться к жизни мне не позволили самостоятельно… Больше я не выходила из комнаты, лишь иногда спускалась вниз или проходила по коридорам, останавливалась у кабинета отца и снова уходила.

Только на исходе третьих суток я взяла телефон. Запасной, что всегда оставался дома. Я несколько раз брала его в руки и клала обратно, не в силах написать кому-то, услышать знакомые голоса и объяснить то, что объяснить нельзя. Экран ожил от прикосновения: батарея была полностью заряжена — Джордж, конечно, ставил его на зарядку каждый день, просто ждал, что однажды я вернусь и он снова понадобится.

Я открыла новости и почти сразу пожалела.

«НАСЛЕДНИЦА OSBORN BIOMEDICAL НАЙДЕНА ЖИВОЙ ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ КАТЕРА».

Ниже шли старые публикации:

«Памела Осборн внезапно покинула Бостон».

«Отпуск без предупреждения: близкие наследницы не знают, где она находится».

«Осборн снова исчезла из публичного поля».

А под ними — комментарии:

«У богатых свои развлечения».

«Папины миллиарды позволяют пропасть на месяц и заставить всех переживать».

«Типичная избалованная наследница».

Твари… Пока я просыпалась на бетонном полу со связанными руками, весь мир решил, что я валяюсь где-нибудь на частном пляже.

Я разблокировала экран, но устройство почти сразу завибрировало. Потом ещё раз и ещё. Уведомления посыпались одно за другим: сообщения, пропущенные вызовы, электронная почта, новостные приложения, банковские уведомления.

Я просто зависла, будто это происходило с кем-то другим, а потом открыла список уведомлений: сто двадцать семь пропущенных вызовов, двести девяносто четыре непрочитанных сообщения. Большую часть я даже не узнала — журналисты, незнакомые номера, представители компаний, какие-то официальные письма. Я пролистывала их почти не глядя, пока палец не остановился сам.

Эмили. Двадцать восемь пропущенных вызовов, пятьдесят три сообщения и ни одного ответа.

Эмили Беннет появилась в моей жизни раньше, чем я научилась нормально заплетать волосы перед уроками. Наши семьи дружили, мы росли практически в соседних домах, а потом как-то незаметно перестали разделять, где заканчивается семья Беннет и начинается моя. В детстве именно она придумывала, как скрыть разбитое окно от родителей; во взрослом возрасте — кому звонить, если разбивать уже приходилось жизнь.

Я открыла переписку. Самое первое сообщение было отправлено через несколько часов после моего исчезновения:

Emily: «Пэм, возьми трубку».

Следующее через пять минут:

Emily: «Ты где?»

Через час:

Emily: «Пожалуйста, ответь».

Дальше сообщения становились всё длиннее. Она писала каждый день, иногда несколько раз, иногда всего одно предложение:

Emily: «Сегодня снова были новости».

Emily: «Они расширили район поисков».

Emily: «Я разговаривала с береговой охраной».

Emily: «Мы не перестанем искать».

Очень по-эмилиевски: факты, действия, следующий шаг. Даже сейчас я могла представить её за рабочим столом: тёмно-каштановые волосы убраны за уши, карие глаза упёрлись в экран, рядом остывает кофе, а открытая аналитическая таблица инвестиционной компании давно забыта ради очередного звонка следователю.

Через неделю:

Emily: «Я не верю им».

Ещё через несколько дней:

Emily: «Папа говорит, что нужно готовиться к худшему. Я послала его к чёрту».

Губы тронула улыбка. Последнее сообщение пришло вчера вечером:

Emily: «Если ты сейчас это читаешь… значит, произошло чудо».

Emily: «Пожалуйста, просто напиши, что ты жива».

Я закрыла глаза и открыла вторую переписку.

Софи. Тридцать четыре пропущенных вызова, шестьдесят одно непрочитанное сообщение, восемнадцать голосовых.

Вот здесь всё выглядело наоборот. Софи не умела переживать молча даже в лучшие времена. Если Эмили сначала думала, а потом действовала, её младшая сестра успевала действовать, говорить и чувствовать одновременно. И часто отсылала фото.

Первая фотография: мы втроём — я, Эмили и Софи — на каком-то летнем фестивале. Софи держит телефон над головой, пытаясь вместить нас в кадр. На снимке её длинные каштановые волосы растрепал ветер, веснушчатый нос почти упирался мне в щёку, а Эмили с другой стороны смотрела в объектив с выражением человека, которого силой заставили участвовать в коллективном идиотизме. Я помнила тот день, когда мы смеялись без остановки.

Следующая фотография — букет белых лилий и подпись:

Sophie: «Я поставила их у твоей фотографии дома. Когда вернёшься, будешь ругаться, что я выбрала не те цветы».

Следом шло видео какого-то лохматого пса с одним стоячим ухом.

Sophie: «А этого я заберу из приюта, если ты не вернёшься и не отговоришь меня. Эмили уже сказала, что домой меня с ним не пустит».

Я прижала пальцы к губам. Ниже:

Sophie: «Я всё равно не верю».

Sophie: «Ты слишком упрямая, чтобы умереть».

Следующее сообщение было отправлено всего несколько часов назад:

Sophie: «Я приеду к твоему дому завтра».

Sophie: «Ответь…»

Всего одно слово и многоточие.

Я выдохнула, потом открыла клавиатуру. Пальцы зависли над буквами. «Я дома». Нет. Стереть. «Я жива». Нет, это звучало слишком холодно и чуждо. Что вообще можно написать людям, которые уже почти месяц считают тебя погибшей? Наконец я медленно набрала всего три слова:

«Я вернулась домой».

Несколько секунд я смотрела на сообщение, потом нажала «Отправить». Оно исчезло из строки ввода и появилось в переписке. Не прошло и двух секунд, как телефон зазвонил.

Софи.

Я вздрогнула. Экран продолжал светиться её фотографией. Палец завис над кнопкой ответа. Почему-то стало страшнее, чем на острове, ведь там всё было просто: или выживешь, или нет. Здесь нужно было снова стать собой, а я уже не знала, кто я.

Телефон замолчал и через секунду завибрировал снова. Эмили. Я закрыла глаза и всё-таки ответила. Но в трубке слышалось только частое, сбивчивое дыхание на том конце провода. Потом совсем тихо:

— Пэм?.. — Она не спрашивала, она боялась ошибиться.

— Да.

Послышался судорожный вдох. Ещё один.

— Господи… — совсем шёпотом. — Господи…

Раздался грохот, будто телефон выскользнул из рук, и где-то вдалеке закричала Софи:

— Что?! Это она? Эмили?!

Послышались быстрые шаги, чей-то плач, голоса перебивали друг друга.

— Пэм?! — теперь уже Софи. — Пэм, это правда ты?!

— Да… — ответила я почти беззвучно.

На линии снова возникла суета, а потом телефон опять оказался у Эмили, которая говорила настолько быстро, что половину слов невозможно было разобрать:

— Мы сейчас приедем. Слышишь? Просто дождись нас. Хорошо?

— Хорошо.

Я кивнула и только потом поняла, что им этого не видно.

— Двадцать минут. Максимум.

Она отключилась, а я ещё долго смотрела на погасший экран. Но эта потеря в пространстве длилась недолго: минут через пятнадцать внизу хлопнула дверь, послышались торопливые шаги и женские голоса. Два совершенно разных ритма я узнала раньше, чем открылась дверь спальни: торопливый стук каблуков Софи и быстрый, но ровный шаг Эмили.

Софи влетела первой. Куртка была застёгнута криво, волосы спутались после дороги, на щеках блестели слёзы.

— Пэм!

Она притормозила на пороге. Волосы у Софи отросли, веснушек будто прибавилось. А ещё красные, опухшие глаза. В остальном — всё та же Софи. Она вдруг сорвалась с места, подбежала и стиснула меня так, что стало трудно дышать. Я даже с постели встать не успела.

— Господи… — её голос дрожал. — Господи… — она всхлипнула прямо мне в плечо. — Ты живая…

Я осторожно подняла руку и неловко положила ей на спину, будто разучилась обнимать людей.

В дверях стояла Эмили. Если не считать фамильного сходства в линии скул и разрезе глаз, спутать сестёр было невозможно. Эмили была выше, прямые тёмно-каштановые волосы доходили до ключиц, карие глаза смотрели внимательно и трезво. Строгие брюки, светлая футболка и тёмный пиджак, накинутый кое-как. Обычно каждый волос у неё знал своё место. Сейчас половина прядей выбилась из небрежного хвоста.

Она не двигалась и смотрела на меня так внимательно, словно пыталась убедиться, что перед ней не мираж. Всегда идеально собранная и спокойная, сейчас она выглядела потерянной.

Я слабо улыбнулась ей.

— Привет.

Именно после этих слов она быстро подошла и крепко обняла меня — совсем иначе, чем Софи, без рыданий и всхлипов, но её руки дрожали. Я почувствовала, как что-то тёплое коснулось моей щеки: Эмили тоже плакала, впервые за много лет. А вот я… У меня глаза совсем не помокрели.

Наконец Софи вытерла глаза ладонями, попыталась улыбнуться и сделала шаг назад. Рассматривая меня ближе, она резко изменилась в лице.

— Пэм… — произнесла она совсем тихо. — Ты…

Она не договорила. Эмили тоже внимательно осмотрела меня от лица к плечам и рукам, остановившись на свободно висящей футболке, выступающих ключицах и бледных царапинах.

Ничего не спрашивая, она лишь спокойно произнесла:

— Ты почти ничего не весишь.

— Эм, — негромко одёрнула её Софи. — Иногда я забываю, почему тебя в детстве никто не приглашал утешать людей.

Я опустила взгляд.

— Мы потом поговорим, — тихо продолжила Софи. — Не сейчас.

Эмили всё поняла и кивнула.

— Конечно.

Она вытерла лицо и глубоко вздохнула.

Мы просидели на кровати до глубокой ночи. Софи рассказывала про съёмку, которую сорвал внезапный ливень, про невесту, потребовавшую переснять половину свадьбы из-за «неудачного левого профиля», и про пса из приюта, которого она уже третий день пыталась кому-нибудь пристроить, потому что Эмили категорически запретила тащить четвёртое животное домой.

— Третье, — поправила Эмили.

— Рыбки не считаются.

— Аквариум занимает половину гостиной.

— Видишь? — Софи повернулась ко мне. — Я месяц живу под тиранией.

— Двадцать с лишним лет, — уточнила я.

Софи замолчала, потом расплылась в улыбке.

Эмили почти не рассказывала о себе. Только вскользь пожаловалась, что партнёры компании за последний месяц научились проводить комитет без неё и теперь, цитирую, «считают себя самостоятельными людьми». Но каждый раз, когда разговор затихал, она находила новый безопасный предмет для обсуждения.

Они делали это специально, возвращая в комнату обычную жизнь. Но ближе к двум часам Эмили всё-таки осторожно спросила:

— Пэм… что с тобой произошло?

Я отвела глаза в сторону и тихо ответила:

— Я не расскажу. Не потому, что не доверяю, а потому, что это опасно для вас.

— Мы можем помочь, — Софи сжала мою руку, и я взглянула на неё. — Хоть чем-то.

— Можете. Просто… будьте рядом и не спрашивайте.

Эмили кивнула и после короткой паузы добавила:

— Тебе стоит поговорить с кем-то. С психиатром. И… наверное, нанять охрану, хотя бы на время. Всё, что вокруг тебя сейчас… слишком мутное…

— Я подумаю.

— И мы… Мы ничего им не сказали, — резко сказала Эмили.

— Кому?

— Журналистам. Они звонили мне, в офис, родителям. Вчера двое стояли возле дома.

— Один предложил деньги за твоё старое голосовое, — зло добавила Софи. — Я очень подробно объяснила, куда он может засунуть деньги.

— Простите, — я опустила взгляд.

— За что ты сейчас извиняешься? — Эмили нахмурилась.

Я и сама не знала.

Они решили заночевать тут, ведь оставаться одной у меня больше не было моральных сил. Мы легли втроём на мою огромную кровать: Софи рядом, Эмили с другого края. С их теплом я заснула, не проверяя двери.

На следующее утро Джордж сообщил, что в кабинете отца меня ждёт мистер Холлоуэй. Когда я зашла, сразу почувствовала знакомый запах кедра, кожи, кофе, любимых сигар отца и книжных переплётов. Здесь всё ещё пахло им… Горло болезненно сжалось.

Стол выглядел как раньше. Фотографии, настольные часы, даже стакан для воды остались на месте. Отец мог вернуться сюда в любую минуту. По крайней мере, именно такое чувство возникало.

Лишь потом я перевела взгляд на незнакомого мужчину. Он поднялся из-за стола — высокий, худощавый, лет пятидесяти пяти. Тёмно-синий костюм сидел идеально, серебристые волосы аккуратно зачёсаны назад, а очки в тонкой металлической оправе делали лицо ещё строже. Он смотрел не на мою одежду и синяки, а сразу в глаза — явная профессиональная привычка оценивать состояние ещё до начала разговора.

— Мисс Осборн.

Я ничего не ответила. Он молча обошёл стол и остановился на небольшом расстоянии, не пытаясь пожать руку.

— Меня зовут Генри Холлоуэй. Последние одиннадцать лет я был личным нотариусом вашего отца. Мы можем поговорить?

— Да.

Он жестом указал на кресло.

— Прошу, присядьте.

Я осталась стоять. Холлоуэй продолжал внимательно смотреть в глаза — так смотрят врачи перед оглашением плохих новостей.

В кабинете повисла тишина, разбавляемая размеренным стуком настенных часов. Тик-так, тик-так, тик-так.

Мужчина неторопливо снял очки, аккуратно протёр их платком и снова надел, будто давал мне ещё немного времени.

— Прежде всего… — тихо произнёс он. — Позвольте выразить вам мои искренние соболезнования. И я понимаю, что вам тяжело после вашего неудачного… отпуска… И что вы были без связи…

Я молчала. Отпуск… Конечно. Самый прекрасный отпуск в моей жизни.

— Я работал с вашим отцом больше десяти лет. Он был не только моим клиентом. — Напряжение в его челюсти усилилось. — Я считал его другом.

— Что с отцом? — на повышенных тонах спросила я.

Снова тишина. Я посмотрела на фотографию на краю стола, где мне было восемь лет: отец держит меня за плечо, а мама смеётся, потому что фотограф никак не мог заставить меня смотреть в объектив. Это был мой первый благотворительный бал, и отец тогда сказал, что однажды именно мне придётся продолжить его дело. Тогда я рассмеялась ему в лицо, пообещав скорее уехать жить в горы, чем сидеть в кабинете, а он только улыбнулся: «Посмотрим».

Я медленно перевела взгляд обратно на Холлоуэя.

— Когда? — Мой голос прозвучал неожиданно спокойно, будто вопрос задал кто-то другой.

— Три недели назад.

Три недели? Три недели назад я сидела в подвале, не ведая, что отца больше нет, а дома никто не ждёт? Всё это время я продолжала вести с ним мысленные диалоги в самые жуткие минуты, надеясь рассказать всё после спасения. Губы дрогнули от сознания этой глупости.

— Причина смерти? — спросила я.

— Частный самолёт вашего отца потерпел крушение над Атлантическим океаном в шторм.

— Он летел один? — Я нахмурилась.

— Нет. Экипаж и двое сотрудников службы безопасности также погибли.

Отец панически боялся малой авиации. Он всегда приказывал пилотам избегать плохой погоды. Мог даже отменить совет директоров, но не стал бы лететь через шторм. Холлоуэй выдержал паузу.

— Таковы официальные выводы комиссии.

— И кто сообщил? О нём? И обо мне?

— ЦРУ.

Как же далеко зашла гниль… Я опустила взгляд на пол, поджав губы. ЦРУ… Значит, за помощью в службы не обратиться.

— А что говорят… неофициальные источники?

— У меня нет доказательств, мисс Осборн, — медленно выдохнул он.

— Вы ведь знаете… Знаете, что произошло, — тихо произнесла я. Усталость отступила перед оцепенением.

Холлоуэй подошёл к окну, всматриваясь в садовые аллеи, и лишь затем ответил:

— Предполагаю. И боюсь, мне вы ничего не расскажете, так ведь?

Из меня вырвалось лишь короткое «угу».

— Где он захоронен?

— Тело найти невозможно. Памятник поставили на Бостонском кладбище.

Я посмотрела на пустое кресло отца, где совсем недавно сидел человек, умевший решить любую проблему. Теперь остались только мебель, фотографии и документы. И нотариус, рискующий всем ради этого разговора.

— Есть ещё кое-что, о чём я обязан вам сообщить, — произнёс Холлоуэй, возвращаясь к столу и раскрывая пухлую кожаную папку. — Согласно последней редакции завещания, составленной восемь месяцев назад, вы являетесь единственной наследницей всего имущества мистера Осборна.

Я не подошла к столу, и Холлоуэй сам поднял бумаги.

— Основная часть имущества уже была оформлена на семейный траст, — спокойно произнёс он. — Особняк в Уэстоне, загородная резиденция под Кеннебанкпортом, штат Мэн, контрольный пакет акций Osborn Biomedical, инвестиционный фонд семьи.

Он продолжал перечислять, а я перестала слушать. Особняк, акции, миллиарды… Какая глупость, когда ещё недавно единственной ценностью являлся кусок чистой ткани и глоток воды.

— …таким образом, вы становитесь единственным владельцем контрольного пакета корпорации.

Я подняла голову.

— Других наследников нет?

— Нет, — отрезал он без колебаний. — Ваш отец никогда этого не скрывал.

Я кивнула. Конечно. Только вот… Мне было двадцать пять, и я считала, что впереди целая вечность, а отец успеет постареть и уйти на пенсию. Я никогда не представляла его мёртвым, ведь такие люди не умирают, пока однажды их кабинет не оказывается пуст навсегда.

— Вместе с наследством, — продолжил Холлоуэй, — на вас переходят и обязанности.

— Конечно, — я тихо и безрадостно усмехнулась. — Другого и быть не могло.

— Через четыре дня состоится внеочередное заседание совета директоров, — он внимательно посмотрел на меня.

Мои пальцы устало сжали переносицу.

— Мне… сейчас не до компании.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Совсем недавно… — голос неожиданно сел, на губах появилась вымученная улыбка. — Совсем недавно я думала, как не умереть ночью от укуса змеи. А теперь вы говорите мне о заседании совета директоров. Вы действительно считаете, что я сейчас способна обсуждать квартальные отчёты?

— Нет, не считаю, — ответ прозвучал настолько спокойно, что я перестала улыбаться, пока он закрывал папку. — Именно поэтому совет директоров уже получил от меня указание не требовать от вас никаких решений.

— Что?

— Ваше присутствие желательно, но не обязательно. Вы можете вообще ничего не говорить, можете просто слушать или не приезжать вовсе. Но поднялся такой сумбур… У вас есть риск потерять всё, и не думаю, что вы этого хотите. Поэтому я сразу приехал, как только узнал о вашем возвращении — как минимум, понять, насколько вы… в себе.

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что это моя работа, — Холлоуэй слегка удивился.

— Нет.

Мужчина помедлил.

— Ваш отец незадолго до смерти попросил меня об одной вещи: если с ним что-нибудь случится… не позволить никому использовать вас, пока вы не будете к этому готовы.

Он думал обо мне даже перед гибелью. Из меня вырвался хриплый выдох.

— Когда… вы виделись в последний раз?

— За два дня до его вылета, — говорил он спокойно, но его челюсть снова напряглась. — Мы несколько часов обсуждали изменения в завещании и корпоративной структуре компании.

— Изменения?

— Незначительные. Большинство документов уже были подготовлены заранее. Ваш отец редко откладывал подобные вопросы.