Лица

Виктор подошёл к зеркалу. В темноте он видел в нём только смутный силуэт — свой собственный, расплывчатый, с поднятым молотком.

Он занёс руку. И зеркало вздохнуло. Тихо, едва слышно, будто от радостного предвкушения. Или от облегчения — наконец-то, наконец-то что-то произойдёт.

Молоток обрушился в самый центр. Звук был хрустальным, чистым, похожим на колокольный звон, только выше, тоньше. Стекло треснуло. Паутина трещин мгновенно поползла от точки удара во все стороны, разветвляясь, как корни деревьев, как кровеносные сосуды, как карта неизвестной страны. Трещины искажали отражение, дробили его на тысячи кривых осколков, которые всё ещё держались в раме, не падая.

Он бил снова.

И снова.

И снова.

С тихим, звериным рычанием, которое вырывалось из горла помимо воли. Он выбивал осколки из рамы, превращая гладкую поверхность в груду острых, сверкающих в полумраке обломков. Они падали на старый линолеум с сухим, похожим на плач, звоном — каждый удар, каждый осколок сопровождался этим жалобным, детским звуком.

Он остановился, когда понял, что в раме не осталось ни одного целого куска стекла. Только пустота. Деревянная рама, за которой виднелась стена — старая, в мелких трещинах, с обоями в цветочек, которые клеил ещё предыдущий жилец.

Он тяжело дышал. Лицо было мокрым — от пота или от слез, он не знал. Он чувствовал на коже мельчайшие брызги стеклянной пыли, осевшие на щеках, на губах. На вкус они были металлическими.

Рука с молотком опустилась.

Он посмотрел вниз.

На полу, среди крупных и мелких осколков, лежали тысячи отражений. Острые края, сверкающие грани — каждый кусочек стекла жил своей жизнью, ловил свет уличных фонарей, блики неона, тени. И в каждом осколке, даже в самом крошечном, размером с ноготь мизинца, было лицо.

Его лицо.

Ночью Виктор не спал.

Он сидел на кухне, в темноте, прижавшись спиной к стене, чтобы ничто не могло подобраться сзади. Стена была холодной, ободранной — в этом доме никогда не делали нормального ремонта. Штукатурка крошилась, оставляя на одежде белую пыль. Виктор сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на противоположной стене — туда, где висели старые кухонные часы с кукушкой, которая не куковала уже лет десять.

Он выбросил осколки.

Сначала он собрал их тряпкой — осторожно, чтобы не порезаться. Ссыпал в чёрный мусорный пакет, завязал узлом, чтобы ничего не выпало. Пакет он поставил у входной двери — вынести сразу не решился, потому что боялся выходить. Боялся, что стоит открыть дверь, и он увидит в темноте подъезда что-то, от чего уже не убежать.

Пакет лежал у двери, и весь вечер, всю ночь Виктору казалось, что из-под чёрного пластика доносится тихое, стеклянное шуршание.

В темноте слышались шаги. Не в квартире. Они были глухими, приглушёнными — будто раздавались под полом, в пустотах между этажами, или над потолком, на чердаке. Тихие, шаркающие, неторопливые шаги. Иногда они замирали. И тогда Виктор слышал другое. За дверью квартиры, в подъезде, кто-то дышал. Ровно. Глубоко. Размеренно. Как спящий ребёнок — такое дыхание бывает только в глубоком сне, когда тело отдыхает и не контролирует себя. Но в этом дыхании была чудовищная, недетская мощь. Каждый вдох был как прилив — медленный, неумолимый, поднимающийся всё выше и выше, пока не захлестнёт с головой.

Виктор подкрадывался к двери. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. Он припадал глазом к дверному глазку — маленькому, мутному, с искажающей линзой. В коридоре было пусто. Старые лампы на площадках давно перегорели, и коридор освещался только тусклым светом из окна на лестничной клетке. Серые стены. Серая лестница. Серая пустота.

Но дыхание не прекращалось. Оно было везде — в стенах, в полу, в самом воздухе. Оно будто просачивалось сквозь дерево двери, сквозь металл замка, сквозь резиновый уплотнитель. И каждый вдох был тише предыдущего, но ближе.

К трем часам ночи Виктор перестал подходить к двери. Он забрался на кухонный стол — почему-то ему показалось, что на полу опаснее, что по полу может что-то приползти, а на столе, среди грязных тарелок и крошек, он в безопасности. Он свернулся калачиком, положив голову на сложенные руки, и закрыл глаза.

Он не спал. Он провалился в полудрёму — то состояние, когда сознание ещё работает, но уже не различает, где реальность, а где сон. В этой полудрёме ему снились зеркала. Миллионы зеркал, бесконечные коридоры из зеркал, и в каждом — лицо. Не его. Чужое. Улыбающееся.

Когда первые лучи серого, влажного рассвета пробились сквозь грязное окно, Виктор поднялся. Всё тело болело — спина затекла от неудобной позы, шея не поворачивалась, глаза жгло, будто в них насыпали песка. Ноги были ватными, не слушались. Он сполз со стола, нашарил на полу тапочки и побрёл к балкону.

Балкон был маленьким, вжатым между бетонными стенами дома. Вечно заваленный хламом, который Виктор обещал выбросить «на следующей неделе» уже полгода. Старый стул на трёх ножках, ящик с инструментами, пустые бутылки из-под пива, которые он копил, чтобы сдать, но так и не сдал.

Он облокотился о холодные перила. Металл обжигал ладони утренним холодом. Он вдохнул воздух — сырой, солёный, пахнущий морем и выхлопными газами, и попытался почувствовать себя живым.

Улица внизу уже кишела людьми. Утренний поток — тот самый, который Виктор сам ещё час назад должен был бы возглавить, если бы не вчерашнее. Люди в деловых костюмах с портфелями, люди в куртках и наушниках, женщины на каблуках, которые бежали, не глядя по сторонам, курьеры в ярких жилетах на велосипедах, старушки с тележками на колёсиках.

Виктор посмотрел вниз. И мир окончательно съехал с оси. Все лица внизу — все без исключения — были его лицами.

Мужчины в деловых костюмах — его овал лица, его брови, его нос с горбинкой, которую он ненавидел. Женщины в пальто — его глаза, его губы, но с густо наложенной косметикой, с яркой помадой, с подведёнными стрелками. Курьеры в ярких жилетах — его щетина, его морщинки у глаз, его выцветшие карие радужки. Старушки с тележками — его лицо, изборождённое глубокими морщинами, которых у него ещё нет, но которые уже ждут своего часа.

У одного из мужчин была лысина — точно такая же, какая начала намечаться у самого Виктора, только зашедшая дальше. У другого — пышная шевелюра, какой у Виктора не было никогда, даже в молодости, но форма черепа, расположение ушей, линия скул — всё было его. У одной женщины — его лицо, но с увеличенными губами, с накачанными филлерами, которые делали рот похожим на утиный клюв. У старика — его лицо, состаренное на сорок лет, с пигментными пятнами и сосудистыми звёздочками.

Они шли. Разговаривали по телефону. Смеялись. Курили. Пили кофе из бумажных стаканчиков. Спорили. Плевали на асфальт. И никто из них не замечал, что у них одно лицо на всех. Никто не видел, что они — копии. Множество копий без оригинала.

Виктор вцепился в перила так сильно, что костяшки пальцев побелели.

«Это сон, — сказал он себе. — Я сплю. Я упал в обморок на кухне, и теперь мне снится кошмар. Скоро прозвенит будильник, и я проснусь».

Он зажмурился. Сильно. До боли. До вспышек под веками. Открыл.

Лица внизу не исчезли.

И в какой-то момент, будто по сигналу, все они — сотни, тысячи Викторов — одновременно подняли головы и посмотрели на него. На его балкон. На одинокую, бледную, невыспавшуюся фигуру в помятой домашней одежде, со всклокоченными волосами и запавшими глазами.

И все улыбнулись. Той самой широкой улыбкой, обнажающей идеальные белые зубы, которой он впервые увидел в зеркале лифта.