- -
- 100%
- +
Когда я приближаюсь к любимому повороту около библиотеки, где самый большой поток проходящих людей, я понимаю, что сегодня не мой день: там идут ремонтные работы. Приходится развернуться и, обойдя несколько зданий, остановиться около продуктового магазина. Тут возможность заработать деньги меньше, но место всё равно хорошее.
Я выбираю угол, в котором не буду мешать прохожим, и достаю из сумки буклеты. Мимо идут молодая семья и темноволосый мужчина, и я очень радуюсь, когда какой-то подросток забирает у меня первую на сегодня листовку. Рабочий день начался.
Я начинаю чувствовать утомление на пятом часу. Боль – на седьмом. Ноги нещадно затекли и устали из-за того, что я постоянно стою, а руки так и норовят уронить пачку листовок на землю. Однако день сегодня удачный – мне удаётся раздать достаточно много. Возможно, если я ещё сильнее постараюсь и буду более активным и настырным, то смогу раздать всё до последней. Было бы неплохо.
По дороге проносится очередной лихач, и я удивляюсь, как много людей не переживают о своей жизни. За сегодня перед моими глазами проехали два гоночных автомобиля, несколько машин, которые гнали под сто пятьдесят, и шесть мотоциклов. Рёв от их езды будет звучать у меня в голове ещё как минимум сутки.
Вспоминается сегодняшняя ссора каких-то маленьких пацанов, которую я увидел, наверное, через полчаса после того, как пришёл сюда. Идя рядом, они ни с того ни с сего начали ругаться на всю улицу, что-то не поделив. Что конкретно, я так и не понял, но ругались мальчуганы долго и знатно. Младший всё выкрикивал оскорбления, со временем проклиная уже не только собеседника, но и кучу другого народа – прям как та старушка, что целый час выясняла отношения с продавцом. Бедный парень…
Бабулька всё грозилась, что добьётся его увольнения, но чувствуется мне, что после такого он сам уйдёт. Она так визжала, что я уже сам подумывал найти себе местечко в стороне от этого магазина. Когда старуха уходила, я отошёл как можно дальше и спрятал все листовки за спину. Бережёного Бог бережёт.
У меня остаётся ещё листов пятнадцать, и мне удаётся раздать их в ближайшие сорок минут. Я с блаженством тянусь, разминая мышцы, – спустя несколько часов без особого движения я перестал их чувствовать. И вот наконец наслаждение и отсутствие ноющей боли во всех конечностях!..
Я окидываю взглядом округу, ища наблюдателя. Тот оказывается всего в трёх-четырёх шагах от меня, около соседнего магазина. Вот бы тоже работать наблюдателем! Стоишь по полдня, следишь, чтобы все на твоём участке работали честно. А кто их знает на самом деле – может, они и не следят вовсе? Есть ли наблюдатели у наблюдателей?
Подойдя, я получаю молчаливый кивок-приветствие и картонную карточку с зелёной галочкой, нарисованной от руки. Теперь можно обменять её на деньги.
Я вспоминаю просьбу Глеба, только когда уже подхожу к дому. Блин! Приходится развернуться и идти обратно. Сейчас уже поздний вечер, многие частные магазины закрыты, так что я решаю сразу же идти к аптеке, которая, как я знаю, работает круглосуточно. Лучше сразу направиться туда, чтобы не бегать потом от одной к другой.
Я любуюсь небом. Солнца уже почти не видно: оно ещё не очень низко, но его красноватый диск закрывают крыши зданий. И создаётся впечатление, что это дома источают разноцветный свет. Розовые разводы и фиолетовые полосы. На небе почти не остаётся голубого. И уже становится виден маленький, почти прозрачный месяц. Ещё не набравшись силы, он сейчас светлый, белый. Скоро он потемнеет, станет телесным, а потом – цвета охры, а затем наконец ярко-жёлтым. И будет сиять, излучая свет ярче всего в ночной мгле. Красиво. Вот бы остаться в этом моменте. Навечно. И никогда больше не возвращаться в будничную реальность.
На улице хорошо. Дождя сегодня, на удивление, и вправду не было. Почему-то я даже разочарован. За последнее время я к нему привык, как бы глупо это ни звучало.
Нужное мне место располагается на третьей улице, так что мне приходится сделать несколько поворотов. Эта часть города встречает меня менее приятным видом: серые, безжизненные бетонные блоки, стоящие бок о бок, целуются и прячутся друг за дружку. На первых этажах – неприметные магазинчики, не все из которых сразу-то и заметишь. И растений нигде почти нет. Только если изредка увидишь фиалки у кого-нибудь, кто живёт на тех редких незанятых первых этажах. Неплохой район, но глазу зацепиться здесь не за что. По-обыденому удручающе. Мне сразу вспоминается аккуратный нежный пейзаж около кофейни, в которой я был вчера.
Вспоминается и Кир. Давно я его не видел. Правда, давно… Я задумываюсь: может, навестить его? Позвонить? Написать?
Но я опять игнорирую этот бессмысленный шум в голове. Мы не виделись с Киром уже около четырёх месяцев, никак с ним не связывались – так смысл делать это сейчас? Такова жизнь. Сначала ты дружишь с кем-то на протяжении нескольких лет, а потом вы не созваниваетесь или не списываетесь даже на праздники. Это нормально, и не надо ничего с этим делать.
До аптеки остаётся уже совсем немного. Я смотрю в сторону, где, как мне кажется, находится дом Кира, в который он переехал… Нужно посмотреть название таблеток, Глеб скинул его по SMS. Это из-за меня загнулась наша дружба, да?.. Нужно достать деньги. Интересно, а он всё-таки стал встречаться с той рыжей девушкой из продуктового? Было бы здорово, если бы у них всё получилось. Она казалась классной…
Я пытаюсь прикинуть, когда мы с Киром сказали друг другу последние слова. Что это были за слова? У меня в голове всё как в тумане. Тот месяц… Я не помню его вообще. Одни эмоции и чувства, но ничего из того, что происходило, никаких фактов и событий. Мне кажется, что в первые дни Кир всегда был рядом. Когда же он ушёл?..
Воспоминания даются тяжело и неприятно, и погружаться в них совсем не хочется. Я твёрдо говорю себе: «Хватит». Я слишком много думаю. Нужно быстрей добраться до аптеки – она уже где-то неподалёку, вроде за кинотеатром, если память мне не изменяет. Кстати, там рядом есть и зоомагазин. Можно сходить заодно и туда. Я плохо помню, не закончились ли любимые лакомства Грины, но можно купить про запас. А ещё можно взять корм для рыбок Глеба. Думаю, он обрадуется. Он этих рыбок любит больше, чем себя, своих приставучих родителей и девушку, вместе взятых.
Глеб всё же странный. Рыбки – это ведь даже не собака. Вот его симпатию к Грине я ещё могу более-менее понять, но рыбки…
Мне стоит поторопиться, если я хочу успеть в зоомагазин.
Нарина смеётся, когда я прошу у неё палочки. Её смех подхватывают Сэм и Сюин.
– Ты это серьёзно, мелкий?
Я не могу понять, почему это так забавляет девушку.
– Не смейте со своим дружком даже близко подходить к моей барабанной установке, а то я вам все конечности поотрываю!
– Ага! И к моей гитаре!
– Да и вообще, идите-ка вы отсюда!
Сэм и Сюин переглядываются и яростно кивают друг другу. Мол, правильную мысль озвучивают.
– Серьёзно, катитесь-ка отсюда. Вы ещё мелкие и тупые, чтобы играть на музыкальных инструментах!
– На НАШИХ инструментах!
Нарина вскидывает руки, и мальчики поддакивают ей.
– На наших инструментах вам вообще никогда нельзя играть. Даже спустя вечность.
Я думаю, что это нечестно: это не только их инструменты. Их подарили всем, всему Дому. Я смотрю на друга и знаю, что Кир думает так же. Но спорить со старшими нельзя – это я хорошо усвоил. Старшие всегда бьют, если ты с ними не согласен. А поскольку они всегда сильней, то достаётся постоянно больше всего именно тебе. И чем сильней их бью я, тем больней они бьют меня. Поэтому я молчу. И Кир молчит – он не дурак. Мы оба всё прекрасно понимаем, но мои глаза так и устремляются в сторону красивых, сверкающих барабанов. Я никогда на них не играл, но думаю, что это очень весело. И громко. Очень громко – и потому весело.
Мне хочется выхватить манящие барабанные палочки из кривых пальцев темноволосой мымры. Хочется постучать ими сначала по головам прыщавого Сэма и прилизанного Сюина, а потом – по блестящим жёлтым тарелкам. И чтобы весь Дом сбежался посмотреть, дабы узнать, кто создаёт эту прекрасную грохочущую музыку. А Кир играл бы, как он хотел, на гитаре. И тогда о нас сразу же все узнали бы и мы бы стали популярными. А ещё нам бы было очень весело.
Но старшаки не подпускают к инструментам. Взрослые – отстой. Я уже подумываю всё-таки что-то сказать им в ответ, но Кир мотает головой, чтобы мы ушли. Мне становится интересно. Я чётко знаю: когда он так машет, это означает, что у него есть какой-то план или замысел. Это круто.
Кир предлагает проникнуть сюда завтра утром, когда у старших будут уроки. Я говорю, что в это время будут уроки и у нас. А Кир отвечает, что мы можем притвориться, что у нас несварение, чтобы нас оставили в комнате. Я не уверен, что это хорошая идея, но очень хочу научиться играть на барабанах. И потому соглашаюсь.
Глупые Нарина, Сэм и Сюин ничего не подозревают. Я чувствую себя великим тайным правителем или шпионом. Мы ещё немного обсуждаем с Киром, как будем наикрутейшими певцами, и идём есть, ведь уже почти двенадцать, уже почти обед.
На следующий день я прошу Лену, чтобы она помогла нам с Киром и постояла на стрёме, пока мы будем играть. Сестра не в восторге от этой идеи. Она говорит, что для неё нет никакой выгоды и что будет слишком подозрительным, если мы все разом заболеем, и мне приходится её уговаривать. Лена упрямая, но мне удаётся начать с ней торг. Она соглашается только тогда, когда я обещаю, что она тоже сможет поиграть на чём угодно после нас. А ещё приходится пообещать ей новый браслет. Я не знаю, где его взять, но Лена очень любит браслеты, так что я постараюсь найти для неё лучший.
Мы ждём, пока все уйдут, и осторожно выскальзываем из комнаты. В классе с музыкальными инструментами никого нет, и мы с Киром, оставив Лену в коридоре, заходим внутрь. Я быстро бросаю взгляд на сестру. Она показывает большой палец и разворачивается к окну. Надеюсь, что нас всё же не спалят.
Я с восторгом смотрю на барабаны. Теперь между нами нет преграды в виде корявой коротковолосой восьмиклассницы. Офигительно! Кир сразу же несётся к красной гитаре – она выглядит круче, чем коричневая, а я наконец беру барабанные палочки. Дрожь проходит по всему телу – я в предвкушении. Когда я подхожу к установке, то с трудом могу поднять руку: боюсь, что промахнусь и не смогу ударить как надо. Кир кивает мне. Мы одновременно бьём по инструментам. У меня начинает стучать и звенеть в ушах. Непередаваемые ощущения! Я плавлюсь в восторге. Руки сами непроизвольно начинают бить по всему, что видят. Слева мне подыгрывают мёртвые оры гитары. Играть из нас никто не умеет, но нас это не останавливает.
Мгновение – и Лена заглядывает к нам с широкими глазами.
– Почему так громко?! Что вы делаете?!
Я гадаю: кричит она для того, чтобы мы услышали её через грохот нашей «игры», или из-за возмущения. Я понимаю, что стоит что-нибудь ответить ей, но вместо этого лишь сильней бью по тарелкам. Руки не останавливаются.
За спиной Лены появляется учительница.
– Что тут за шум?!
ДЕНЬ 3 (пятница)
Я вновь столкнулся с той слепой незнакомкой в следующую пятницу.
В очередной раз просыпаясь в пять тридцать, я проклинаю старую собаку. Вставать с кровати с каждым днём всё сложней. Я отчаянно задаюсь вопросом: «Ну почему она должна гулять именно в это время?». Я бы всё равно спокойно успевал выгулять её до работы, если бы вставал попозже. Но нет.
Пять минут, чтобы заставить себя подняться, пять минут, чтобы одеться, десять – поесть, ещё пять – проверить соцсети. И вот в без пяти шесть я на улице.
Погода пасмурная, прохладно. Я решаю дойти до продуктового, так что сразу же сворачиваю на соседнюю улицу. Мы проходим пару кварталов, и я останавливаюсь около двухэтажного дома. Грина тоже прекращает движение. Она осматривается и, понимая, что я хочу сделать, без приказа идёт к лестнице, садясь около прохода. Я, как всегда, оставляю поводок непривязанным и захожу внутрь здания.
Я хочу купить себе что-нибудь попить, так что направляюсь в дальний угол магазина – туда, где ровными рядами выстроены разноцветные баночки газировок и картонные прямоугольники с соком. Напротив, около соседних стендов, неопрятный мужик лет сорока пяти кряхтит, сгорбившись над полкой с алкоголем. От него несёт перегаром и потом, и у меня нет никакого желания подходить к нему слишком близко.
Я останавливаюсь в паре шагов от стенда с чипсами и делаю вид, что усиленно что-то выбираю, втайне надеясь, чтобы этот тип поскорей ушёл и я смог бы спокойно выбрать себе напиток. Но незнакомец не торопится. Он тщательно изучает третью снизу полку и, ничего не выбрав, отходит чуть вправо, начав разглядывать уже четвёртую – с сидром.
Я жду ещё немного и, наконец полностью осознавая, что мужик никуда не уходит, пытаюсь рассмотреть ассортимент издалека. Зрение у меня неплохое, но со своего места видно мне мало. Так ничего и не выбрав, я решаю зайти в другой магазин.
Выйдя на улицу, я не обнаруживаю Грину. Место, где ещё несколько минут назад сидела собака, пустует. Это странно, потому что Грина никогда раньше не уходила. Я смотрю по сторонам и с удивлением понимаю, что её действительно нигде рядом нет. Неужто наконец сбежала? Я никогда не стремился оставлять овчарку у себя на всю жизнь и никогда не привязывал её к себе, но понимать, что она и вправду ушла, – странно. Так странно!.. Я никогда об этом не задумывался, но вообще мне даже мысль в голову не приходила, что она не будет ждать меня всегда и везде.
На душе появляется неловкое чувство. Непонимание? Смятение? Я останавливаюсь, преграждая редким прохожим путь, не имея представления, что теперь делать. Мне стоит искать собаку?
Я уже и вправду начинаю пытаться её найти, когда вдруг слышу лай. Я смотрю по сторонам, но так и не могу обнаружить, откуда он доносится. Мне требуется ещё немного времени, чтобы сообразить, что звук раздаётся с другой стороны магазина. Сам того не ожидая, я слишком быстро обхожу вокруг здания и вижу следующую картину: около запасного выхода стоят два подростка лет тринадцати, и один из них держит знакомый мне зелёный поводок. Грина, рыча и лая, стоит чуть поодаль. Её шерсть вскипела и поднялась дыбом, спина выгнута, из пасти стекает слюна. Собака изо всех сил пытается вырваться, вытягивая шею, но ошейник крепко держит её.
Я замечаю, что у одного из пареньков в руке нож, и по спине проходит невольная дрожь. Я понимаю, что они собираются «поиграть» с собакой, а то и вообще провести на ней какие-то эксперименты. Я окликаю подростков. Резко повернувшись ко мне, они несколько секунд изучают меня и, видимо решив, что я не представляю для них никакой опасности, возвращаются к своей добыче. Темноволосый ещё сильнее дёргает за поводок, и лапы собаки против её воли проскальзывают по гладкому асфальту, присыпанному песком.
Я кричу подросткам ещё раз, но теперь поворачивается лишь тот, что с ножом. Он сплёвывает на землю. Поведение столь неподходящее его возрасту, что кажется ещё более мерзким.
– Чё надо?! Иди куда шёл!
Пацан неотрывно смотрит на меня, а я начинаю беситься. Мелкие подонки, издевающиеся над животным, да ещё и не боящиеся взрослых!
– Это моя собака!
Я уже и вовсе ору, стараясь, чтобы мой голос звучал более устрашающе. Кажется, это не работает.
– Если это твоя псина, то надо было за ней следить, лошпед.
Они оба смеются, а я понимаю, что сейчас переломаю им все кости. Но только я начинаю приближаться к ним, как в глаза бросается опасный блеск в руке у смуглого. Точно. Нож. Ничего, один нож не помеха, справлюсь.
Я подхожу к подросткам вплотную. За моей спиной лает, разрывая связки, Грина. Я хочу попросить их отпустить собаку по-хорошему в последний раз, но успеваю произнести лишь пару звуков, когда темноволосый бьёт меня в живот, заодно обсыпая щедрой порцией мата.
Мне удаётся перехватить его руку, но теперь удар наносит второй. С запозданием я понимаю, что ему почти удалось проехаться по моему боку лезвием ножа. Я быстро, не дольше секунды, осматриваюсь, не понимая, почему никто не поможет мне. Вокруг – никого. Улица находится по ту сторону магазина, и оттуда не видно всего происходящего, а за магазином – только мусорка и щебёнка. Здесь не ходят люди.
Смуглый ещё раз вскидывает лезвие, но я уворачиваюсь. Неожиданно до меня доходит, что меня всё равно порезали, – рана щиплет и неприятно ноет. Я резко отстраняюсь, понимая, что и у второго парня есть нож. Озаряет мысль закричать, чтобы меня услышали на той стороне, но я сдерживаюсь – это будет невиданный позор. Взрослый парень кричит о помощи, не в силах справиться с двумя молокососами.
В Доме у меня было правило: не бить того, кто младше. Но думаю, что сейчас это правило вполне можно нарушить. Я замахиваюсь и пару раз подряд ударяю смуглого по лицу, одновременно хватая его за ту руку, в которой он держит нож. Он отшатывается, но не произносит ни слова. Я сразу же поворачиваюсь ко второму, хватая свободной рукой второй нож. Кончик лезвия разрезает подушечку среднего пальца. И, о чёрт, это больней ударов!..
Теперь обе моих руки заняты – и это проблема. Зато Грина, поняв, что она свободна, наконец набрасывается на первого парня. Она кусает его за ногу, и тот, крича от боли, выпускает нож, чтобы схватиться за раненое место. Пользуясь моментом, я вырываю оружие у второго и бью его по животу. Я вижу, что Грина в ярости – она и не собирается останавливаться. Собака не отпускает ногу парня, когтями царапая его руку. Парень орёт, и я думаю о том, что сейчас сбежится народ и что тогда у меня будут огромные неприятности. Это меня выставят злодеем! Нужно сматываться.
Я хватаю Грину, давая понять, что нам пора. Она не хочет отпускать обидчика, и я начинаю всерьёз бояться, что она откусит от пацана добрый кусок мяса. Я поднимаю с земли поводок, который теперь никто не держит, и несколько раз резко тяну его на себя. Наконец собака перестаёт мучить своего обидчика и поворачивается ко мне.
Я секунду прикидываю, куда лучше скрыться, и начинаю быстро бежать по щебёнке, в противоположную сторону от магазина. Второй парень – которого не кусали – ещё пару раз разъярённо замахивается на меня, но бежать за мной не решается.
Обернувшись в последний раз, я вижу, как он помогает другу, до сих пор сидящему на земле, держась за больную ногу. И ещё я вижу нескольких людей, которые всё же обогнули магазинчик, среагировав на шум, и тут же прибавляю скорость.
Я прячусь за редкими деревьями в надежде, что меня не будут искать. Конечно, эти ребята скажут, что я сам на них набросился, да ещё и с собакой. Боже, я только что избил детей! Нет, я не должен испытывать чувство вины. Подонка нельзя жалеть только потому, что он младше тебя. Подонок – всегда подонок.
Мне стоит проверить свои порезы. Я ищу, куда можно сесть, но поблизости ничего подходящего не обнаруживается, так что приходится устроиться прямиком на земле. Грина садится рядом. Она всё ещё зла, и я слышу, как она негромко рычит. Собака сначала смотрит, что делаю я, а потом начинает тянуть и грызть поводок. Я понимаю, что она хочет снять ошейник, и помогаю ей. Избавившись от неприятной вещи, за которую её держали, овчарка издаёт радостный облегчённый лай. Я улыбаюсь и обнимаю её, утыкаясь в тёплую шею. Она кладёт свою мордочку на меня.
Сердце дико колотится, и я наконец осознаю, что всё это время дико боялся за Грину.
Мне требуется пара минут, чтобы перевести дух, а потом я, отпустив мягкую шерсть, начинаю осматривать себя. Самая безобидная рана – на пальце. Но, чёрт, щиплет она сильнее всего. Как о бумагу порезался. Наиболее кровоточит рана на животе, но и она не смертельна. Я нахожу в заднем кармане носовой платок и прикладываю его к порезу. Думаю, кровь быстро остановится.
Появляется желание нервно смеяться. Давно я не влипал в такие неприятности! До сегодняшнего дня я не дрался года два… Да, точно, это было в шестнадцать, за два года до того, как я стал свободен на все четыре стороны. Я дрался с Джефри. Хороший парень, мы с ним иногда курили в туалете. Кстати, когда я курил в последний раз? Не припомню. Наверное, тогда же, года два назад, и курил. Когда брать сиги постоянно не у кого, а покупать – непозволительно дорого, особенно не покуришь. Оно и к лучшему: если уж и умирать, то от чего-нибудь поинтересней, чем от рака лёгких.
Я несколько раз проверяю рану. Кровь, хоть уже и не так сильно, но всё равно идёт, и я сильней прижимаю платок к ране. Грина беспокойно тычется туда носом, и я легонько отталкиваю её, чтобы не мешала.
Окончательно успокаиваюсь я минуты через две. Ещё раз протерев обе царапины, я встаю. По-хорошему, нужно бы пойти домой, но мне не хочется. Адреналин до сих пор шумит где-то внутри. Грина встаёт на все лапы, и мы идём дальше. Деревьев становится всё больше и больше, и я понимаю, что мы заходим в парк. Никогда раньше не был с этой стороны.
Я всё ещё хочу пить. Немного подумав, я решаю пойти в сторону кофейни, в которой был неделю назад. Она не так далеко от моего дома, и там можно взять чего-нибудь горячего. Сейчас мне тепло, но я осознаю, что это только из-за бега. Через несколько минут мне станет куда прохладней. Сегодня не так зябко, как вчера, но погода всё равно не сахар – не простудиться бы.
Я не сразу догадываюсь, в каком направлении мне идти с этой стороны парка, так что для начала я решаю просто пойти прямо, надеясь, что смогу сориентироваться позже.
Эта часть парка не очень красивая – сразу понятно, что люди тут ходят редко. Никто не планировал делать тут нормальный вход. За всё время, что я шёл, я ни разу не увидел лавочку или фонарь. Сейчас утро, и тут светло, но ночью здесь наверняка стоит непроглядная темень из-за плотной листвы, закрывающей кусочки неба. Тут нет ни цветов, ни аккуратных тропинок, и я удивлён этим. Я думал, что за всем парком присматривают одинаково.
Я прохожу ещё несколько метров по протоптанной узкой тропинке, когда наконец попадаю на более-менее облагороженный участок со скамейками и даже маленьким фонтаном. Я прохожу ещё немного и наконец понимаю, как мне выйти на нужную дорогу. Грина резво бегает среди цветов, и я удивляюсь, как быстро она забыла про нападение. Собака грызёт какую-то ветку и кажется вполне счастливой. Я улыбаюсь.
Я смотрю на часы и, убедившись, что могу не торопиться, решаю пройтись более длинным путём – заодно и прогуляюсь, и проветрю мозги. Я почти дохожу до нужного выхода из парка, когда замечаю маленькую тёмную фигуру около одного из фонтанов, разбросанных по всему парку. Та же самая девочка, что не так давно гладила Грину и которую я видел из окна кофейни. Она стояла, облокотившись на край фонтана. Маленькие капельки брызг бились о её лицо, а она подавалась к ним всё ближе и ближе. Вытянув левую руку вперёд, девочка достала до потока выбивающейся из шланга воды – та, разбиваясь о ладонь, ещё сильней брызгала по сторонам.
Я не видел отсюда, но и так точно знал, что верх платья девочки весь мокрый, как и её лицо. Я сразу вспомнил, что в прошлый раз она была одета не так: в обе предыдущие встречи на ней была футболка, а теперь – лёгкое летнее платье. Одежда и так совсем не по погоде, а девочка ещё и намочила её. Не заболела бы.
Я продолжаю идти, но Грина, тоже замечая темноволосую знакомую, разворачивается и направляется к ней. Я пытаюсь остановить собаку, но та не слушается – она в считанные секунды добегает до ребёнка и начинает кружиться рядом, ожидая, когда её погладят. Старая хитрая псина! Запомнила, как в прошлый раз незнакомка её гладила. Видя, как Грина с таким желанием бежит к тому, кто проявил к ней ласку, я задумываюсь о том, что сам глажу её крайне редко и что, наверное, это надо исправить. Все мы нуждаемся во внимании.
Девочка оборачивается на звук раньше, чем собака успевает уткнуться в неё носом. Она смеётся и весело треплет макушку овчарки. Потом чешет уши. Грина заливается радостным лаем, виляет хвостом.
Я неспешно подхожу к этим двум. За последние полторы недели я уже в третий раз вижу эту девчушку, и мне кажется это странным. Скорее всего, она живёт где-то рядом, ведь я всегда вижу её в пределах одной и той же улицы. Но почему тогда я не натыкался на неё раньше? Когда я оказываюсь в двух шагах от незнакомки, она поднимает голову выше и переводит взгляд на меня. Её глаза смотрят куда-то мне в грудь или шею, и от этого я чувствую себя неуютно.
– Здравствуйте.
Она поднимает левую руку и приветливо машет мне. Грина переводит взгляд – посмотреть, почему теперь её гладит только одна рука, – и недовольно ворчит.
– Рада вас снова встретить.
Я изумлённо замираю. Рада вас снова встретить? Она нас узнала?