Феникс Сапиенс

– А с этой стороны – тоже, – отозвался Камнебой. – Эти дыры идут друг за другом ровным рядом.

– Что там за зелень в воронках? Вон, чуть повыше я видел много такой зелени. Там до нее проще добраться. Давайте поднимемся, посмотрим, – предложил Землевед.

Поднявшись по наклонной плите, исследователи вышли на ровную поверхность, где лежало нечто, размерами и формой напоминавшее хижину вождя племени. Сверху на крыше лежали коричневые ребристые бревна, подобные тем, что уже находили, только потолще. Камнебой ударил своим тяжелым прутом в бурую рыхлую стену, обвалив ее. За ней открылась следующая стена в зеленых натеках. Камнебой начал с азартом ковырять эту стену и соскребать с нее нечто бурое, вязкое. Вскоре его орудие уперлось во что-то твердое – оно оказалось красноватым, блестящим. Когда расчистили кусок величиной с ладонь, стало ясно, что блестящее красноватое идет полосами шириной с ноготь, ровно уложенными друг возле друга. Трое взрослых во всю прыть, сменяя друг друга, продолжали расчищать поверхность, двигаясь вдоль красноватых полос. Приемыш с помощью тонкого осколка прозрачного курзыца расковыривал зазор между полосами. Камнебой, сказав «Сейчас!», взял свой длинный тяжелый прут, положил концом на камень, попросил Остроглаза подержать другой конец. Затем стал бить по концу другим камнем, расплющив его. Потом воткнул расплющенный конец в щель между полосами, которую расковырял Приемыш.

– Ну-ка, вдарь камнем! – попросил он Остроглаза, показав взглядом на свободный конец прута.

Когда после нескольких ударов прут вошел в щель, Камнебой отогнул своим орудием красную ленту вверх, немного вытянув ее, потом вниз, потом ударил по ней несколько раз и порвал. Лента шириной в ноготь и толщиной в полногтя неплохо гнулась. Камнебой с Остроглазом освободили кусок ленты длиной в размах рук и отломили его, перегнув туда-сюда несколько раз.

– Я знаю, что с ней делать! – вскричал Остроглаз. – Браслеты нашим женщинам на ноги и на руки – надо нарубить ленту на куски и согнуть в кольца. Женщины сами этого захотят.

– Не боишься крепких объятий с такими браслетами? Так, глядишь, всю спину расцарапают! У Красотки знаешь какая силища порой просыпается!

– Ради женской красоты и потерпеть можно! Зато по таким украшениям сразу видно сильного доброго мужа!

– Ты перед кем хвастаться собрался? Передо мной, Камнебоем или Приемышем? А пожалуй, эта лента нужна не только для женских запястий. Веревки, которые держат плот, почти перетерлись на мелях. Я удивляюсь, как он не рассыпался, когда мы с тобой на нем вчера кувыркались. Надо отмотать длинные ленты – они, мне кажется, идут кругом и переходят от витка к витку. Скрепим плот ими. Камнебой, что думаешь?

– Думаю, скрепим. А если сделать петлю и закрутить ее прутом, то можно туго затянуть.

– Соберем длинные ленты завтра. А сейчас по пути к стоянке посмотрим, что сверху над долиной, где начинается гряда, на ровной голой пустоши. Там я видел что-то непонятное.

Голая пустошь была унылой и странной. Ровное твердое пространство, продуваемое ветром, без растительности, а на нем продолговатые темные пятна, расположенные как будто аккуратными рядами. Кто их так старательно наляпал? Пятна состояли из спекшейся трухи разного цвета – бурой, рыжей и черной по сторонам.

– Что-то мне немного не по себе, – сказал Землевед. – Эти пятна по размеру и форме сродни каменному курзыцу, что я нашел за восточным хребтом. Если бы он не окаменел, а сгнил – получилось бы такое пятно. Надо посмотреть, нет ли там человеческих костей…

Костей не было. Были мелкие прозрачные камушки-осколки. Если поковырять, обнаруживались кусочки тонкой корки – белые, серые, черные, синие – в каждом пятне своего цвета. Кое-где в трухе прятались тяжелые куски, не успевшие сгнить. И еще находились маленькие белые «пальчики» – по несколько штук в каждом пятне.

– Смотрите! – вскричал Приемыш. – Вот что я откопал!

Он держал в руке что-то круглое, вытянутое, прозрачное – несомненно, курзыц!

– Отец, покажи то, что у тебя в нашейном мешочке!

Край предмета, найденного Приемышем, тот край, на котором он мог стоять, был похож на маленький кружок, который Землевед так берег два года. Только знаки там были другие. Находка Приемыша оказалась первым и единственным курзыцом, чье назначение быстро разгадали. Уже на следующее утро гордый отрок нес в нем речную воду и демонстративно отхлебывал по пути.

Экспедиция вернулась задолго до заката. Остроглаз оказался провидцем: Красотка с Запевалой бросились к красной ленте, взяли ее за концы и стали восхищенно рассматривать.

– Камнебой, сделай мне из нее браслеты! – с обворожительной улыбкой сказала Красотка.

– А ты не будешь ими царапаться?

– Нет, не буду, что ты, как можно тебя такого сладкого царапать? Всеми духами клянусь, не буду!

– Эй, Запевала, тебе тоже браслеты сделать?

– Да ну их, тяжелые, только мешаться будут. Подожди… Слушай, Камнебой, сделай мне из красной ленты венец антилопы!

– Что-о-о?!

– Вот так согни обручем на голову, но не замыкай, а вот отсюда с затылка концы подними вверх, загни дугой, как рога, и направь немного вперед. И еще протри, чтобы блестел.

– У антилоп рога назад смотрят.

– А я буду антилопой с рогами вперед! Так красивее и грознее.

Камнебой выполнил заказы до ужина, когда солнце еще не село. Красотка надела свои браслеты, а Запевала со своим венцом вскарабкалась на скалу, встала, выставив одну ногу и сама подавшись вперед, надела венец, выставила перед собой руки, согнув в локтях и запястьях, и прокричала: «Я антилопа!» И это было зрелище! Легкая, длинноногая, красно-золотистая – сама под цвет рогатого венца, заблестевшего на предзакатном солнце. Все уставились, открыв рты, а Остроглаз только и выдавил:

– Надо же, я и не думал, что она у меня такая красивая…

А Красотка весь вечер дулась и не разговаривала с Камнебоем.

На следующее утро экспедиция направилась к тем самым странным утесам, по которым путешественники издалека распознали Большой Курзыц. На сей раз зашли по берегу выше по течению и спустились по склону долины к шести утесам – высоким и ровным. Между ними зияли раздваивающиеся пещеры – широкие, уходящие вниз, в полумрак. Оттуда тянуло холодом, сыростью и неведомой жутью. Камнебой кинул вниз булыжник, камень долго скакал по крутому склону пещеры с нарастающим гулом – удары камня дробились, усиливались. Камень затих, но тут же раздался хоровой писк и шум. Он быстро усиливался до оглушительного и невыносимого гвалта – из пещеры вылетела туча крыланов, сделала два круга и втянулась назад в пещеру с затихающим гвалтом, переходящим в шорох.

Путешественники, поежившись, ушли от греха подальше на поиски добычи в более теплых и светлых местах.

Они никогда раньше так не страдали от чудовищной бедности своего языка. Тяжелый серый прут; красная тяжелая лента; прозрачный плоский слой; плоский каменный слой; коричневый диск; ровная скала с ровными углами; круглый провал; бурая труха; зеленая труха; то, во что можно наливать воду; липкая чернь; коричневый жир. Они так и не смогли поименовать все, что принесли из интересного жутковатого места, которому не смогли придумать лучшего названия, чем Большой Курзыц. Вообще говоря, их язык не был убогим. В нем была масса оттенков для выражения чувств, особенно ярости – 25 синонимов; множество слов для обозначений оттенков цветов (28) и естественных форм (46 слов); для разновидностей дождя (21 слово). Но он был ужасно беден во всем, что касалось геометрически правильных объектов сложнее круга, шара и треугольника, и полностью немел перед новыми находками. Тем не менее, некий выход нашелся сам собой.

Мамаша наблюдала, как Прыгулька с Веселькой играют с коричневыми дисками, безуспешно пытаясь сложить их в стопку.

– Что это у вас такое? – спросила она.

Прыгулька протянула ей один из дисков и ответила:

– Это зыла.

– Ну что же, пусть будет зыла. Эй, Камнебой, знаешь, как твои коричневые круги называются? Так знай, «зыла» – замечательное название, прямо точь-в-точь подходит.

– И правда, похоже, хотя слова такого отродясь не слышал. Пусть будет зыла.

– Эй, Приемыш, – крикнула Мамаша, – иди-ка сюда! Вот то, что у тебя в руках, как оно называется?

– Не знаю… То, во что наливают воду… Не кувшин, а другое, прозрачное с узким горлом.

– Разве это имя? Ну-ка, дай его Весельке, пусть скажет, как он называется на самом деле.

– Веселька, как называется эта вещь?

– Не знаю, надо сначала поиграть с ней.

Веселька побежала к реке, набрала воду, прибежала и полила травинки, которые тем временем посадила в песок Прыгулька. Затем, сбегав еще раз за водой, сообщила:

– Тулб, он называется тулб.

– Эй, Приемыш, слышишь, в чем ты теперь будешь таскать воду почем зря?

– В тулбе… Да и правда, тулб, похоже. Зная, в чем носишь воду, приятней носить!

– А ты, Землевед, что ты носишь с собой повсюду, с чем, чувствую, скоро будешь спать вместо меня? Что это за тяжеленная длинная штуковина? Ну-ка, покажи ее малышкам!

– Прыгулька с Веселькой долго ощупывали, обнюхивали, скребли тяжелый прут Землеведа. Для игр он был слишком тяжел, но вызывал у малышек уважение, доходящее до благоговения.

Наконец Веселька с придыханием сообщила:

– Зандын!

– О, мне нравится, – отреагировал Землевед. – Сейчас возьму зандын и отковырну им ту глыбу. Звучит! Как у них это получается? Почему мы не можем придумать имена для новых вещей, а у них от зубов отлетает? Будто дышат новыми словами.

– У нас с тобой мозги костяные, а у них – травяные. Растут и шевелятся.

– Ну да, они же учатся говорить, узнают по несколько новых слов в день. Что им стоит выдумать еще парочку?! А знаешь, что я думаю, Мамаша, сейчас я соберу всех и пойдем учиться плавать. Кувырнулись один раз мы с Остроглазом, а если бы не успели пристать и кувырнулись все вместе?! Сколько бы нас осталось после этого? Кто знает, что еще ждет впереди. Тебя в первую очередь научу – ты у нас самая ценная.

– А я умею плавать.

– Как?! Как, с каких пор? Я с тобой больше двадцати лет живу – никогда не плавала!

– Плавала. Просто ты со мной на речку ни разу не ходил. И здесь на реке плавала – ты же сразу, как приставали, исчезал – то охотиться, то дрова собирать. Ни разу не искупался со мной!

– А кто же тебя плавать научил? Где, когда?

– Давным-давно, когда я девочкой была. Сначала старшие подруги научили, потом лягушки.

– Лягушки?!

– Да, они. Я долго наблюдала, как они плавают, и попробовала так же дрыгать ногами. И получилось! А руками научилась разводить в стороны – само получилось. И так хорошо оказалось!

– Сейчас посмотрим! Эй, Камнебой, Запевала, Приемыш, все-все – идем учиться плавать! Ты, Остроглаз, помогать будешь! И малышек берите. Идем в заводь, где большой камень посередине. Пока все не научатся, дальше не поплывем! Вот, я уже здесь, идите-идите, Красотка, выше нос! Камнебой, как не стыдно – такой здоровенный – и не умеешь, давай-давай, потом доделаешь… Малышки, ну-ка, наперегонки ко мне! Смотрите. Сейчас мы с Остроглазом и Мамашей, если не врет, доплывем до того камня, потом назад. А вы смотрите, как мы плаваем. Потом сами поплывете. Ну, раздеваемся… Пошли!

Остроглаз с Землеведом шумно, с брызгами выбрасывая руки, наперегонки поплыли к камню. А Мамаша – за ними, тихо, без брызг и лишь немного отстав. Все трое вылезли на камень, прыгнули с него головой вперед и поплыли к берегу.

– Я хочу научиться как Мамаша, – заявила Красотка, – без шума и брызг.

– А брызги – красиво и весело! – возразила Запевала. – Я хочу и так, и так.

– Ну, кто следующий? – спросил Землевед.

– Я следующий, – ответил напряженный, закусивший губу Приемыш. – Только, отец, плыви на всякий случай рядом со мной.

Землевед вошел в воду, Приемыш за ним.

– Ну, пошел!

Приемыш смело оттолкнулся на глубину и отчаянно заколотил руками по воде. Его голова то погружалась, то всплывала с вытаращенными глазами и ртом, хватающим воздух. Тем не менее он двигался, медленно, но двигался и уже преодолел первые пять шагов, как Остроглаз завопил с берега:

– Быстрей, сейчас сом за удилище схватит!

Приемыш попытался было обернуться и огрызнуться, но не смог. Тем не менее, доза злости придала ему сил – Приемыш замолотил руками еще сильней, его поступательное движение немного ускорилось. Но такое движение требовало огромных усилий, и пловец начал выбиваться из сил на полпути до камня.

– Давай, хватайся за плечо – предложил плывущий рядом Землевед.

– Не… кх… ет!

Тем не менее усталость приглушила панику, и Приемыш почти поплыл, но силы исчезали. В трех четвертях пути Землевед все-таки взял Приемыша за руку.

– Отдохни!

– Зде-е-есь. Не двигаемся!.. Ну хватит, отпускай.

Отдышавшийся Приемыш довольно легко преодолел оставшуюся четверть.

– Сиди на камне и отдыхай! Камнебой, твоя очередь. Мне плыть рядом?

– Не надо, сиди на камне.

Камнебой набрал воздуха в грудь, смело оттолкнулся и исчез под водой. Вскоре его голова показалась шагах в пяти, он сделал вдох и погрузился по макушку, гребанул и проплыл под водой, снова поднял голову и вдохнул, еще раз сделал гребок руками под водой, потом решил попробовать по-другому, выкинул сначала одну руку из воды, потом другую и поплыл почти как Землевед с Остроглазом. Двадцать взмахов – и спокойный Камнебой сидел на камне вместе с Землеведом и синеватым Приемышем.

– Ты же умеешь плавать, что ж ты обманывал?

– Клянусь, никогда не плавал! Вот сейчас и научился.

Красотка потребовала подогнать плот:

– До камня далеко, мы не доплывем… Ну и что, что Камнебой с Приемышем – Камнебой сильный, Приемыш бешенный, а мы слабые и тихие – утонем, вы и не заметите, гоните плот в заводь!

К закату, когда все уже умели плавать и когда все уже поели, народ у костра потребовал сказки.

– Мамаша, давай, ты у нас лучше всех рассказываешь!

– Ну ладно. Сегодня тут нас кто-то плавать учил и научил. Тогда я расскажу, как страус человека учил летать.

– Но ведь страус сам летать не умеет, – отозвался Приемыш.

– Не умеет, но учить-то – не летать! Так вот. Идет страус как-то по саванне, смотрит, на бревне сидит человек и плачет. «Ты чего пригорюнился», – спрашивает страус. «Да вот тоска заела – орел умеет летать, цапля – умеет, крылан – прекрасно умеет, курица – и та через плетень перелететь может, а я – нет, вообще никак не умею». Отвечает ему страус: «Успокойся человек, я вон тоже летать не умею, но не сижу на бревне посередь саванны и не плачу». А человек в ответ: «Зато ты, страус, умеешь быстро бегать, а я – только медленно. И к тому же, я летать хочу, а тебе все равно». «Нет, – говорит страус. – Мне не все равно! Просто у меня есть смирение, а у тебя его нет. Ну да ладно, я научу тебя летать».

И страус рассказал человеку, как надо: «Давай пойдем на берег реки, видишь, там песчаный обрыв. Разбегись, расставь руки в стороны, оттолкнись и кричи: „Я лечу!“». Человек так и сделал, но только он прокричал «Я лечу», тут же и упал в песок и расцарапал коленку. «Ты меня обманул, – сказал человек. – Разве это полет? Вон, только коленку расцарапал». «А что же, как не полет? – отвечал страус. – Ты летел не меньше, чем курица, которая перелетает забор. Чтобы летать выше и дольше, надо затратить больше труда».

И страус объяснил человеку, как лететь выше и дольше: «Сделай два крепких лука, натяни тетивы, чтобы древки сильно согнулись. На каждый лук между древком и тетивой натяни кожу молодого барашка. Снизу приделай петли для рук». Человек так и сделал и через три дня встретился со страусом. «Иди на тот высокий холм, – сказал страус, – проденешь руки в петли, луки станут тебе крыльями. Разбежишься и прыгнешь с крутого склона и полетишь как птица». Человек так и сделал. Он полетел, успев три раза прокричать «Я лечу!», но такие маленькие крылья не смогли поднять его, человек начал быстро снижаться и упал у подножья холма. Встал весь в синяках и царапинах и говорит: «Ты недоучил меня. Я летел, но недолго, разве это как птица?»

«Чтобы летать совсем как птица, надо затратить еще больше труда. Возьми две длинные гибкие жерди, крепко свяжи их посередине. Сплети прочную тетиву семь шагов длиной и натяни огромный лук, так чтобы древко сильно-сильно согнулось. Натяни еще тетивы и поперечные веревки между ними и древком, обтяни их все кожей молодых барашков, крепко сшей кожи друг с другом. Снизу привяжи веревки, а к ним пояс. Получится огромное крыло, оно удержит тебя». Человек так и сделал и через три луны встретился со страусом. «Иди на ту высокую гору, – сказал страус. – Там потуже завяжешь на себе пояс, поднимешь крыло над головой, разбежишься, прыгнешь с обрыва и полетишь как орел». Человек так и сделал. Он и правда полетел как орел, ветер поднял его высоко-высоко, он много раз кричал «Я лечу», долго кружил над саванной, потом стал спускаться, но опустился на землю слишком быстро и сломал ногу. «Вот я и научился летать! – воскликнул человек. – Правда, сломал ногу и теперь могу только ползать, но я же летел, значит, умею летать!». И ответил страус: «Знаешь, мне самому понравилось, как ты летал. Дай-ка и я попробую». Он подлез под крыло, взошел с ним на гору, разбежался и полетел. Он тоже высоко и долго кружил над саванной и много раз кричал «Я лечу». Но он тоже опустился на землю слишком быстро и тоже сломал ногу. «Ну вот мы и научились летать. Я выполнил свое обещание. Ну и что, что теперь ходить не можем. Чтобы не ломать ноги – в обещание не входило!» «Ладно, – сказал человек, – у каждого из нас есть по здоровой ноге. Давай держаться друг за друга, и пойдем к реке – пить хочется». И они пошли и долго еще так ходили обнявшись – человек и страус.

– Грустная сказка, – подытожила Красотка.

– Наоборот, веселая, – ответила Запевала. – Подумаешь, по ноге сломали – заживет. Я бы так согласилась – научиться летать за сломанную ногу.

– Смотрите сюда! – послышался крик Землеведа. Он стоял на скале высотой шагов в семь, нависшей над рекой. Оттолкнулся, прокричал в полете «Я лечу» и аккуратно вошел в воду вытянутыми руками вперед.

– Ты был точь-в-точь похож на летящего крокодила, – сказала Мамаша мокрому Землеведу.

– Сейчас проглочу, – откликнулся Землевед, изобразив руками распахнутую пасть.

– Ну иди сюда, дорогой мой, все-то ты у меня умеешь, и даже крокодилом летать… Дай-ка обниму тебя и согрею такого мокрого.

Настала пора двигаться дальше. Все обучены плаванию, Большой Курзыц исхожен, облазен, обшарен. Вся добыча аккуратно разложена на берегу:

– 15 тулбов разного размера;

– 12 зылов – коричневых и прозрачных;

– 5 толстых зандынов и 4 тонких;

– груда кусков бласа (прозрачного слоя);

– два больших мотка толстого зменда (красной тяжелой ленты) и два тонкого;

– 40 тунков (небольших белых «пальчиков» из того же материала, что и зылы);

– каменный цветок в виде чаши размером с живот (очень красивый);

– столь же красивый каменный крокодил размером с руку;

– еще 10 позиций более мелких, непоименованных вещей.

– Что мы будем делать со всем этим богатством? – спросил Остроглаз. – Мы не увезем и половины!

– Ты прав, давайте отбирать. Возьмем десять тулбов – полезная вещь, будем хранить в них чистую воду для питья – удобней, чем в кувшинах, которых у нас и нет с собой. Зылов достаточно и трех штук – надолго хватит для разведения огня. Зандыны берем все, это самая ценная штука – ей можно делать почти все. Блас можно использовать как нож, возьмем одну треть – несколько кусков. Зменд возьмем весь, хоть он и занимает много места, им можно крепить что угодно – хоть плот, хоть крышу. Попробуйте с Камнебоем аккуратнее свернуть его. Тунки пусть возьмут малышки для игр, сколько хотят. Каменный цветок и крокодила оставим – они красивые, но бесполезные.

– Нет, давайте лучше прикрепим цветок на палке на носу плота! – предложила Красотка. – Будет красиво – мы на плоту и каменный цветок впереди!

– Будет еще красивей, если ты сама встанешь на носу, раскинув руки, просто загляденье!

– Крокодила, крокодила на нос! – вскричал Приемыш. – Злых духов распугивать будем!

– Лучше сам встань на четвереньки и рычи на них…

Пока продолжалась подобная болтовня по поводу ростральной фигуры, Землевед с Камнебоем сидели и грустно смотрели на вышеперечисленную добычу.

– Ты думаешь, все эти вещи сделали люди? – спросил Камнебой.

– Не знаю. А кто их мог сделать, кроме людей? Духи? Ты когда-нибудь видел хоть одну вещь, сделанную духами? Наверное, люди. Может быть, наши далекие предки. Или какие-нибудь великаны.

– Но куда они делись? Почему почти все, что они создали, превратилось в труху? Они были могущественней духов, если могли создать такое, что мы не можем себе вообразить! Так почему всюду одна труха? Остались только вот эти жалкие крохи… – Камнебой кивнул в сторону груды, разложенной у берега.

– Да, это тайна. Наверное, она не для нашего ума. Но чутье подсказывает мне, что у этой тайны окажется плохая разгадка. Почему всюду труха, спрашиваешь? Потому, что ее оставляет за собой смерть. От поваленного дерева остается труха. От мертвого зверя остается труха. От каждого из нас после смерти остается пепел. Если умрет все племя – труха останется от всей деревни. Если племя не умрет, а уйдет, то умрет деревня – превратится в труху, но где-то возникнет новая деревня, новая жизнь. Если могущественное племя людей или великанов, которое создало Большой Курзыц, просто ушло – мы, может быть, найдем его где-то, найдем живым. Если то племя умерло, то мы не найдем никого, а будем снова и снова находить труху. Но мы все равно будем искать их, будь они хоть облаком, хоть ветром – все равно будем искать, правда, Камнебой?