Вечные земли. Книга 1. Светопад. Пепел бессмертного

2. Комната с подсказкой

Хорошо тебе, сестра, ты родилась после нашествия серых. И не помнишь Светопад. А я? Меня одолевают воспоминания. Эти образы, пали их солнце, являются мне в дневных кошмарах и не дают покоя ночью, когда полагается заниматься другими делами.

Песочные часы отмерили час с тех пор, как на моих глазах мой младший сын обратился в прах.

Узнав об этом, моя жена, никогда не терявшая веры в его возвращение в лоно семьи, протяжно и скорбно выла, и в этом вое я услышал, к чему ведет такая вера. Сейчас она немного пришла в себя, хотя вид у нее безжизненный. Она удалилась в свои покои, приняв добрую порцию нового успокоительного – зачарованной китовой крови. Что бы там ни сотворили с этой кровью колдуны, действует она отменно.

Руфус отреагировал на смерть родного брата ровно так, как я и ожидал: бурным, необузданным гневом, обещаниями прочесывать город до тех пор, пока не выяснит правду, и планами намного раньше намеченного срока собрать армию против серых. Эти планы я пресек на корню. О причинах его нарочитой ярости я догадываюсь. Из-за смерти брата он явно кручиниться не станет – в его адрес в прошлом он отпускал комментарии порезче моих собственных. Подозреваю, что истинная причина показного неистовства проста: под предлогом этого ничтожного происшествия ему неймется затеять кровавую бойню и устроить облаву на изморов.

Сейчас я у себя в кабинете. Здесь, в тишине, все само собой упорядочивается, и я пытаюсь переключиться на городские проблемы. Да, мой сын мертв, однако дела не ждут. Стол передо мной служит уже четвертому поколению Адзури, его столешница – из потемневшего квацианового дерева, привезенного из восточных лесов Волчьего края. Если нажать на боковую панель, открывается полочка с бокалами и флаконами с кровью. На столе – кипа последних донесений, нацарапанных корявым, зачастую нечитаемым почерком разных мидвеев, отвечающих за учет запасов крови, и еще более неразборчивыми каракулями начальников караулов. Я до сих пор пытаюсь свыкнуться с фактом, что все это написано кровью. Всего лишь коровьей – такая вроде бы не должна отвлекать, но все же. Едва колдуны Первого Света разобрались, как снизить свертываемость крови, один исключительно догадливый счетовод из Крон-банка подсказал: использование огромных и практически бесполезных излишков коровьей крови вместо чернил позволит городу ежегодно экономить кругленькую сумму.

От раздумий меня отвлекает стук в дверь. Вошедший Редгрейв слегка сутулится, будто хлопоты последних двух часов давят ему на плечи.

– Я доложил архимагу и Эшену Ансбаху через нейраса, первый лорд, – докладывает он. – С учетом произошедшего, решил, что лучше будет немедленно сообщить колдунам и волкам. Надеюсь, я… э-э-э… не злоупотребил полномочиями?

– Вовсе нет, Редгрейв, – отзываюсь я. – Какой толк резервировать магов-нейрасов, если время от времени не пользоваться безумно дорогой суперсилой их разума? Так или иначе, я обещал Эшену и Веспассиону, что мы дадим им знать, когда в следующий раз вампир падет от рук серых, если это окажется началом некоего организованного нападения на всех нас. В этих почасовых донесениях от командиров указаний на это пока нет. Однако еще прошло совсем мало времени. – Я откашливаюсь. – Перейдем к делу. Что нам известно, Редгрейв?

Мой первый помощник отвечает не сразу. Он поглаживает усы, нервно дергает их за кончики. Только мидвеи носят усы. Но так, как делает это Редгрейв, их не умеет носить никто. Усы у него навощенные, завитые кверху, один конец гуще другого. По старой, давно ушедшей моде. Это один из старейших вампиров в городе; он родился как минимум шесть столетий назад – определенно до основания Первого Света и возникновения городов. Интересоваться его точным возрастом мне не позволяет воспитание.

– Никто не видел, как ваш сын вышел за пределы города, первый лорд.

– У нас пять сотен гвардейцев на крепостной стене. Не стоит удивляться, Редгрейв, – добавляю я, заметив его чуть заметно вздернувшуюся бровь. – Я действительно читаю эти чертовы донесения… И мне сложно поверить, что он никому не попался на глаза.

– Всегда можно устроить допрос… с пристрастием, первый лорд.

– Нет. – Моя бровь вздергивается куда заметнее. – Вряд ли пытки собственных стражей помогут делу, даже если этого очень хочется моему старшему сыну.

Усталый голос в моей голове напоминает: он больше не старший мой сын, а единственный. Я встаю, подхожу к окну. После вечной суеты у парадного входа вид на западные дворцовые сады действует умиротворяюще. Беззаботно журчит фонтан, в чаше под водой я различаю мозаичное изображение «Первых богов» – самого большого молельного дома в городе. Наверное, сейчас я должен быть там, молиться и жертвовать кровь Бладхалле, чтобы о моем сыне позаботились. Ему там не понравится. Если его вообще допустят в Кровавые Чертоги.

– Чтобы уйти через одни из главных ворот, нужно было заставить кого-то их открыть, – продолжает Редгрейв у меня за спиной, – но никто не пошел бы на это без высочайшего приказа, даже по просьбе особы ваших кровей.

– Тайные выходы?

– Все перекрыты стражами крепостной стены, первый лорд.

– В таком случае, дружище, как мой сын оказался с наружной ее стороны?

– У меня… есть предположение.

– Я так и думал.

Голова у Редгрейва работает быстрее, чем впрыснутая в глаз волчья кровь, как любит выражаться мой камердинер.

– Из аварийного запаса пропал флакон с волчьей кровью, первый лорд. Крови в нем было достаточно, чтобы он обрел крылья, хоть и совсем ненадолго. Однако на то, чтобы быстро пролететь к месту, где город граничит с Клыкастыми горами, вполне хватит. А там можно затеряться в горной тени и остаться незамеченным для стражей, если взлететь достаточно высоко. В конце концов, за небом же мы не ведем наблюдение.

– Да, – киваю я. – Серые не летают. Пока, во всяком случае.

Отрываю взгляд от фонтана и поворачиваюсь к своему первому помощнику, борясь с желанием достать из тайника в столе бокал с кровью и осушить его залпом.

– Итак, Редгрейв, вы утверждаете, что мой сын, один из тех, кто знает, где и как украсть волчью кровь, сделал это, чтобы незамеченным перелететь через крепостную стену, и погиб.

– На мой взгляд, сейчас это наиболее правдоподобная версия, первый лорд, да.

– Ладно, с вопросом «как» разобрались. Что скажете насчет «почему»?

Редгрейв задумывается, на лице мелькает досада – он не располагает информацией.

– К сожалению, нам понадобится больше времени. Там, где его нашли, следов нет – ни к этому месту, ни от него. Значит, можно предположить, что это дело рук серых. Впрочем, никаких дополнительных доказательств и не требуется.

– Несомненно. Застрявшие глубоко в теле пять пуль – достаточное доказательство, я бы сказал.

– Что же до того, почему он вообще там оказался и планировали ли серые нападение или совершили его спонтанно, – боюсь, ответов на эти вопросы придется немного подождать. Мы все еще ищем его… сообщников…

«Выродков», он хочет сказать.

– И надеемся, что они дадут пояснения.

Я киваю и тру лоб там, где пульсирует вена. Чувствую ее размеренный ритм; слушаю ее песню.

– Единственные убитые серыми вампиры, по крайней мере со времени нашествия, – говорю я, – это те, кто решил покинуть город или был изгнан из него, те, кто безуспешно пытался в него попасть, и еще дозорные, которые слишком далеко отошли от городских ворот. При этом ни к одному отряду дозорных при нападении они не подбирались так близко, как к моему сыну. Эти расстояния даже сравнить нельзя.

Редгрейв не отвечает. Он знает, когда слушать, а когда говорить. На поиски такого мудрого первого помощника у лордов порой уходят столетия.

– Я прожил много лет, – продолжаю я. – Не так много, как вы, мой старый друг, но достаточно. Спустя четыре столетия начинаешь учиться выдержке. Но, Редгрейв, – добавляю я, надеясь, что лицо мое спокойно, потому что мне не хочется никому показывать эту свою сторону, будь то старый друг или нет, – мое терпение того и гляди лопнет.

Мой первый помощник кивает:

– Понимаю, первый лорд. – Он откашливается. – Вообще-то, есть еще кое-что.

– Правда?

Редгрейв волнуется. Мало кто это заметил бы: выдает его волнение всего лишь едва подрагивающий ус.

– У вашего сына… э-э-э… была связь с клерком из Банка Крови.

Я обдумываю эти слова.

– Полагаю, под «связью» подразумевается не платоническая дружба?

– Я бы так не сказал, первый лорд.

– Или невинная дружеская болтовня…

– Нет, не совсем.

– Это действительно важно? Поручая вам следить за… тем, чем занимается мой сын, я ясно дал понять: меня не волнует, с кем он и почему, если речь не идет о его безопасности или нашей репутации.

– Потому я до сих пор и не затрагивал эту тему, первый лорд. Тем не менее это пересекается с другой задачей, которую вы мне поручили.

– Поясните, – приказываю я, чувствуя, что от ужаса начинаю терять самообладание.

– Банковское хранилище. То самое, за которое отвечает Сакс. Вы еще поручили мне разузнать, что в нем. Клерк, с которым у вашего сына была… связь, – это один из служащих, ответственных за управление им.

– То есть, по-вашему, постигшее моего сына несчастье… да к черту эвфемизмы… убийство моего сына связано с планами Сакса?

– Возможно, это совпадение, первый лорд.

– За те два столетия, что вы мне служите, случилось хоть одно совпадение?

– Насколько я помню, нет, первый лорд.

– То-то же. Не таков мир, в котором мы живем.

Все-таки я наливаю себе бокал крови из тайника в столе и, немного посмаковав, выпиваю залпом.

– Отлично, Редгрейв, вот как мы поступим. С виду будет казаться, что я выворачиваю наизнанку город и гвардию, лишь бы выяснить правду о сыне. Сакс пусть спокойно занимается своими делами. А тем временем мы с вами проведем собственное расследование. Предположим, что между тем, в чем мы подозреваем Сакса, и смертью моего сына есть связь, – потянем за ниточки, распутаем их и посмотрим, куда они выведут. Пока что никому из Первого совета всецело доверять я не могу. Все будет только между нами.

– Как в старые добрые времена, первый лорд.

– Вот именно. – У меня не так много приятных воспоминаний о старых временах, как у Редгрейва, но я сознательно не цепляюсь к словам. – Если придется совершать поездки по городу, пусть это выглядит так, будто в память о сыне мы посещаем места, где он жил. Возможно, кто-то и раскроет нашу игру, но меня это уже не беспокоит.

– Ничего, первый лорд. Я вполне способен побеспокоиться за нас обоих.

– Редгрейв, у нас секретная миссия. – Я сердито зыркаю на него. – Не время блистать остроумием.

Он благоразумно пропускает это мимо ушей.

– Могу я доверить вам подготовку? Приступаем к делу немедленно.

– Разумеется, первый лорд. Будут еще какие-нибудь распоряжения?

– Да. Прикажите командиру дозорных гвардейцев дождаться меня. Хочу осмотреть место, где совершено нападение.

Впервые с начала этой встречи, если не впервые в этом месяце, Редгрейв в замешательстве:

– Простите, первый лорд?

Я вскидываю бровь:

– По-моему, я ясно выразился. Я желаю видеть, где застрелили моего мальчика.

Редгрейв тянется рукой к усам и слегка их поглаживает. Этот жест у него – признак стресса, равносильного обмороку у любого другого.

– Но, первый лорд…

– Да-да. Я не покидал пределов крепостных стен с самого нашествия серых. На нас могут напасть. Однако со мной будут лучшие бойцы Первого Света, не считая Первой гвардии. К тому же в этих донесениях пишут, что сына нашли на утесе над долиной, а это последняя точка, за которой официально начинается территория серых. Всего в полумиле от стены – отряды дозорных регулярно ходят туда обследовать дно долины. Место не опасное.

– Для вашего сына оно оказалось опасным, первый лорд, – возражает Редгрейв, предусмотрительно опуская глаза, дабы не встретиться со мной взглядом.

– Это не обсуждается, Редгрейв, если, конечно, последние события не лишили меня не только семьи, но и титула. Никто не запретит мне выяснить обстоятельства прямого нападения на одного из Адзури. Все должны понимать, что главный – я.

– Такой поступок могут назвать безрассудным, первый лорд.

– Прекрасно. Мое безрассудство отвлечет внимание тех, кто наблюдает за нашей попыткой найти ответы. Итак, мы закончили или мне опрокинуть еще бокал крови, чтобы пережить этот разговор?

Редгрейв кивает и удаляется, унося с собой все наши прошлые и будущие тайны.

Первое, что я отмечаю в комнатах покойного Адзури-младшего, – их невероятно большие размеры. Я привыкла убирать в восточном крыле, где живут дальние родственники и те лорды ближнего круга, которые часто посещают дворец, и уже наизусть помню все их замашки, кто оставляет какие пятна и от кого как смердит. Однако за все десять лет, пока я работаю здесь горничной, еще ни разу нога моя не ступала в покои западного крыла, где обитает семья первого лорда.

Трапезная такая просторная, что вместила бы разом всех дворцовых служанок, постельного белья на гигантской кровати с балдахином хватит на добрую половину их матрасов, а из широченных солнцезащитных портьер, думаю, можно сшить по платью каждой из горничных.

Кроме размеров, бросается в глаза вот еще что: здесь нет никаких признаков жизни. Точнее, признаков живых. На стенах не висят портреты, в баре не припасена кровь. Перед камином нет роскошного ковра с вышитым фамильным гербом. Такое чувство, что скончавшийся сын первого лорда не считал это место своим домом. Если верить слухам, он не живал здесь подолгу. Во всем строгость, порядок, полное отсутствие любви. Мне здесь немного грустно.

Начинаю думать, что и он чувствовал то же самое.

Принимаюсь за дело. Учитывая, что в этих покоях почти не жили, моя основная задача – смахнуть пыль и навести лоск – гораздо проще, чем обычная уборка в комнате какого-нибудь лорда. Там обязательно будут разбитые вдребезги флаконы, пятна от пролившейся из графинов крови и всевозможных жидкостей, о происхождении которых я стараюсь не думать.

Уже почти закончив, замечаю на неказистом столике из гребневого дерева, рядом с комодом, небольшой ларец. Только это необычный ларец. Совсем необычный. Изготовлен он из древесины кастарая, произрастающего за Южным морем, на другом континенте, в Пепландии, куда на протяжении полутора столетий не ступала нога ни одного эверландского бессмертного. Подойдя поближе, провожу по нему ладонью. Поверхность коричневого цвета – настолько темная, что кажется почти черной, – и гладкая на ощупь. Древесина кастарая удивительная. Не портится от атмосферных воздействий, и поцарапать ее невозможно.

Меня охватывает волнение. За чтением о городе, из которого доставлен этот ларец, я провела много счастливых часов – даже больше, чем за чтением о Светопаде. Последний Свет, дивный вампирский город на северном побережье Пепландии, толком не изученного южного континента, веками противостоял опасностям, пока в прошлом столетии не пал. Любая вещь оттуда так или иначе удивительна. И почти у любого предмета есть свой секрет.

Открываю ларец. Он пуст. Меня это не удивляет. В памяти всплывает инкрустированный изумрудами веленевый фолиант, посвященный Последнему Свету. Большинство книг о потерянном городе основаны на догадках и слухах: немногочисленные выжившие, которым удалось вернуться, не спешат открывать секреты. Тем не менее вместе с несколькими его жителями на наш континент все же попали кое-какие артефакты, и среди них такие ларцы. Уверена, я видела их изображение и читала, как обманчива их пустота.

Погрузившись в эти воспоминания, я машинально обшариваю дно изнутри, хотя не вполне понимаю, что ищу. Может, секретную защелку? Часовой механизм?

И тут я слышу шаги – кто-то идет сюда по коридору. Сейчас я опять на коровьей крови, поэтому не получается разобрать, кто это или хотя бы из какого класса; скорее всего, будут проверять меня и качество уборки. В моем распоряжении считаные секунды. Я ощупываю ларец еще усерднее и подумываю, не бросить ли его о пол – а вдруг откроется тайник? Однако даже в этом городе было бы глупо из-за приступа неуемного любопытства взойти на эшафот.

Я уже собираюсь сдаться, когда палец цепляется за микроскопический шип, торчащий из основания; из пальца течет кровь. От неожиданности я охаю, а затем в изумлении разеваю рот: кровь всасывается в дерево, далее следуют едва слышные щелчки внутреннего механизма. Магия на крови. Точь-в-точь как в запретной библиотеке.

Шаги уже почти у самой двери, и через несколько мгновений меня поймают за руку в самом что ни на есть прямом смысле, однако во власти этого тихого стрекота я с нетерпением жду, какой секрет выдаст мне ларец.

Двойные двери распахиваются настежь, и одновременно дно ларца раздвигается, обнажая потайное отделение. В нем лежит тоненький листок пергамента. С проворством человека, не уверенного, истекло ли отведенное ему время, я протягиваю руку, хватаю пергамент, захлопываю крышку и прячу листок в многослойном подъюбнике.

Едва я успеваю покончить с этими манипуляциями, как посетитель покоев уже стоит передо мной. Нацеленный на выживание разум переключается на инстинкты, и я приседаю в глубоком реверансе:

– Лорд Адзури. – Старательно отвожу от него взгляд, пока реверанс не завершен.

Руфус, старший и теперь единственный сын первого лорда Адзури, оценивающе смотрит на меня. Его длинные золотистые волосы волнами ниспадают на плечи, обрамляя юношеское лицо с идеальными контурами и безупречной кожей, что неудивительно для человека, всю жизнь потребляющего (почти) лучшую кровь. Круглые глаза придают лицу слегка детское выражение. Впрочем, мне известно, что скрывается под этим, казалось бы, ангельским личиком. Руфус не чета своему покойному брату. Младший Адзури с добротой относился к изморам. Руфус же принадлежит к тому, что лежит по ту сторону доброты, в самых темных дебрях.

– Служанка… – Он окидывает меня взглядом.

Голос у него высокий и пронзительный, каждый слог он выговаривает с наигранным жеманством.

– Не ожидал, что потребуется уборка. Он здесь даже не появлялся. Черт-те что…

Он пристально смотрит на меня, а я обращаю внимание на его наряд. Поверх красной шелковой сорочки надет синий приталенный жилет, тоже шелковый, отделанный золотой бейкой, с которой мне подмигивают мелкие красные рубины. Куртки нет. Чересчур просто для лорда. На секунду мне становится страшно: а если негодование от того, что он предстал передо мной в таком виде, выльется для меня в нечто очень плохое? Но он вдруг отворачивается от меня, осматривает комнату. И улыбается:

– Проверю-ка я твою работу, раз уж зашел.

Он шагает по комнате и проводит пальцем по всей мебели, что попадается на пути. Я мысленно благодарю богов крови и прочих причастных, что успела закончить уборку. Немного погодя он с досадой разглядывает палец. Даже не представляю, что он сделал бы, обнаружив грязь, но тюрьма в дворцовом подземелье – наглядное свидетельство тому, какие ничтожные проступки привлекают к себе его внимание.

– Хм. Полагаю, уборка – это все, на что ты способна, – молвит он, моментально обесценивая мою победу. – Ну ладно. А теперь проваливай. Хочу в последний раз побыть в покоях брата.

Он стоит ко мне спиной.

– Слушаюсь, лорд Адзури.

Сломя голову бросаюсь прочь, чтобы наконец спокойно выдохнуть.

Уже у самого выхода до моих ушей вновь доносится манерная медлительная речь благородного господина:

– Постой-ка, девица.

Оборачиваюсь. Интересно, что за оплошность помешала мне выпорхнуть на свободу?

Он смотрит на меня, потирая ладонью чисто выбритый подбородок:

– А я тебя знаю.

На это я ничего не отвечаю – жду, что скажет дальше.