Плохая Энергетика

Глава 2. Дом, который никак не продавался

К утру Руби решила, что дом, скорее всего, не населен призраками.

Она была разумной женщиной. У нее имелись рулетка, пятновыводитель на экстренный случай, привычка вовремя платить квартальные налоги и твердое правило не употреблять слово «призрак» до первой чашки кофе.

А вот формулировку «эмоционально подозрительный» она себе разрешила.

В семь двенадцать утра Клэр Донован из Alder & Moss Realty прислала адрес, код от сейфа с ключом, шесть фотографий из объявления и сообщение:

«На фотографиях он прекрасен. Вживую люди почему-то быстро уходят».

Руби прочитала его босиком на кухне, в старой футболке и вчерашнем кардигане, пока ждала, когда закипит чайник.

После ночного дождя Портленд все еще был мокрым. Окна квартиры запотели по краям, радиатор постукивал с настойчивостью пожилого родственника, которому есть что сказать. По улице проехал велосипедист в желтой куртке с мертвенно-сосредоточенным лицом человека, который однажды сделал велосипед частью своей личности и теперь уже не может передумать.

Руби открыла фотографии дома.

Он был великолепен.

В этом и состояла первая проблема.

С плохими домами легко. Они сразу показывают, что им нужно: краска, свет, немного уюта и поменьше искусственных лимонов в стеклянных вазах.

Руби умела исправить уродливое, смягчить холодное и даже превратить квартиру разведенного мужчины в место, куда женщина теоретически согласилась бы войти по собственной воле.

Но если красивый дом не продавался, приходилось искать причину.

Примерно как с привлекательным мужчиной, который вдруг делает странную паузу там, где нормальный человек ее не сделал бы.

Дом в Ирвингтоне построили в 1912 году. Большой дом в стиле крафтсман, с широкой верандой, глубокими карнизами, окнами с витражным стеклом и встроенными книжными шкафами, при виде которых риелторы начинали произносить слово «характер» тем же голосом, каким обычно говорят о младенцах и собаках из приюта.

Полы из теплого дуба. Лестница изгибалась ровно настолько, чтобы выглядеть дорогой, но не хвастаться этим.

Кухню обновили со вкусом людей, которые понимали, что белая прямоугольная плитка еще не личность, но все равно ее выбрали.

Такой дом должен был продаться за выходные.

Руби увеличила фотографию гостиной.

Нейтральный диван. Хороший ковер. Латунная лампа. Картина достаточно большая, чтобы намекнуть на бюджет. В углу фикус лировидный, причем живой, что всегда означало либо серьезное достижение, либо обман.

Придраться было не к чему.

И все-таки даже через экран возникало странное ощущение, будто в комнате кто-то задержал дыхание.

Руби положила телефон экраном вниз.

— Нет, — сказала она ему.

Телефон не извинился.

Чайник щелкнул.

Руби заварила чай, обожгла язык и посмотрела на свое отражение в темном кухонном окне.

Круглые очки. Рыжие волосы выбиваются из заколки. По лицу совершенно неясно, зачем она вообще ложилась спать.

От вчерашнего вечера осталось неприятное послевкусие.

Сам Брендан уже превращался в историю про мужчину и три контролируемые морковки. А вот некоторые его фразы зацепились за старое.

Слишком чувствительная.

Слишком много замечает.

Слишком остро реагирует.

Тео когда-то говорил почти то же самое.

Руби коснулась пальцами груди. Там все еще слегка тянуло, хотя уже не так сильно, как вчера.

Телефон завибрировал.

Мара.

«Как спалось нашей службе общественного оповещения?»

Руби написала:

«В десять смотрю дом. Возможно, плохая энергетика».

Ответ пришел сразу:

«Отлично. Может, будешь встречаться с домом? Звучит эмоционально доступнее».

Руби улыбнулась в чашку.

«Он не продается. Боится серьезных отношений».

«Классика».

Руби добавила:

«Ирвингтон. Старый красивый крафтсман. Покупатели заходят и быстро уходят».

Появились три точки.

«Руби».

«Что?»

«Не вступай в эмоциональные отношения с архитектурой хотя бы до обеда».

Руби снова посмотрела на фотографии.

Возможно, было уже поздно.

На самом деле интерес к дому объяснялся вполне практично.

Alder & Moss работали именно с теми объектами, которых Руби хотела больше: старые дома, приличные бюджеты, клиенты, любящие слово «наследие», когда речь шла в основном о цене.

Если Клэр останется довольна, это могло привести к новым, более серьезным заказам. И, возможно, к жизни, в которой ей не придется убеждать двадцатисемилетнего мужчину, что матрас на полу не становится минимализмом только потому, что он так его назвал.

Руби знала, что хорошо делает свою работу.

Но одного умения было мало. Клиент должен был еще выбрать именно ее.

Она оделась тщательно, потому что первое впечатление имело значение, а одежду контролировать намного проще, чем настроение.

Темные широкие джинсы. Кремовая блузка. Кардиган цвета ржавчины. Золотые серьги-кольца. Ботинки, способные пережить мокрый тротуар, пыльный пол и молчаливое осуждение риелторов.

Потом собрала рабочую сумку: обычная рулетка, лазерная, малярный скотч, блокнот, образцы тканей, портативный аккумулятор и протеиновый батончик.

Из жизненного опыта Руби вынесла две полезные вещи: голод делал ее драматичной, а мужчины редко улучшали ситуацию.

Перед выходом она ненадолго задержалась в гостиной.

Ее собственная квартира совершенно не походила на постановочную.

Люди почему-то ожидали, что дом специалиста по хоум-стейджингу должен выглядеть как статья «Десять способов добавить уюта, не разбираясь с детскими травмами».

Ничего подобного.

Квартира Руби выглядела любимой, но не отредактированной.

Книги лежали стопками на полу, потому что полки капитулировали. На зеленом бархатном кресле валялся свитер. На журнальном столике стояли три кружки, и уже трудно было объяснить, почему ни одна до сих пор не добралась до кухни.

Принт над диваном висел чуть криво. Руби повесила его так два года назад и теперь считала частью интерьера.

Это был ее дом.

Но после неудачных свиданий тишина в нем иногда становилась заметнее обычного.

Сегодня было именно такое утро.

Руби взяла ключи.

— Нет, — сказала она квартире.

И ушла.

Даже под серым небом Ирвингтон выглядел дорого.

Широкие мокрые улицы, старые деревья, ветви над дорогой. Казалось, они собирают соседские тайны с начала прошлого века и давно перестали ими впечатляться.

Дома стояли в глубине участков за аккуратными изгородями и зимними садами. Веранды крафтсманов, тюдоровские арки, розовые кусты, подрезанные почти до военной дисциплины.

В воздухе пахло мокрыми листьями, кедром и деньгами, которые предпочитали называться семейным наследием.

Руби припарковалась под кленом и дважды сверилась с адресом.

Дом стоял на углу.

Светло-серый фасад, белая отделка и красная входная дверь, которая по всем правилам должна была выглядеть жизнерадостно.

Не выглядела.

Широкая веранда. Красивые колонны. По обе стороны ступеней керамические кашпо с аккуратной зимней зеленью, собранной человеком, которому явно заплатили за оптимизм.

С тротуара дом казался идеальным.

Руби это не понравилось.

С вещами, которые выглядят идеально, но почему-то вызывают желание отступить на шаг, обычно больше всего работы.

Она вышла из машины, плотнее запахнула кардиган и остановилась у начала дорожки.

Дом не казался ни страшным, ни особенно печальным.

Он выглядел одиноким.

Так, будто очень красиво оделся на вечеринку, на которую никто не пришел.

Руби медленно выдохнула.

— Отлично, — пробормотала она. — Еще и ты.

Позади остановился черный внедорожник.

Из машины вышла Клэр Донован в пальто верблюжьего цвета и гладких сапогах. На лице была та особая улыбка, которую риелторы вырабатывают за годы попыток убедить людей, что дополнительные квадратные метры способны решить эмоциональные проблемы.

Светлые волосы лежали безупречно.

Но Клэр слишком быстро ткнула пальцем в экран телефона и дважды промахнулась мимо нужного значка.

Руби заметила.

Клэр нервничала.

— Руби? — окликнула она.

— Это я.

Клэр перешла улицу и протянула руку. От нее едва заметно пахло дорогими духами и кофе, выпитым слишком быстро.

— Спасибо огромное, что смогли приехать так срочно.

— Конечно.

— Я много хорошего о вас слышала. Квартира Бенсонов, верно? Та, с бетонными полами?

Руби кивнула.

— Ей не хватало мягкости.

— Ей не хватало чуда. Продалась за три дня.

— Хорошая основа.

Клэр посмотрела на дом.

— Здесь отличная основа.

Руби проследила за ее взглядом.

— И все-таки.

Профессиональная улыбка Клэр немного сдала позиции.

— И все-таки.

Хорошо.

Значит, Клэр тоже замечала проблему, даже если не могла ее объяснить.

Они пошли к дому.

— Владельцы выехали два месяца назад, — сказала Клэр. — Переехали в Денвер. Молодая семья, очень приятные люди. Перед продажей немного обновили дом, ничего серьезного. Цена адекватная. Фотографии хорошие. Район отличный. Просмотров было много.

— А предложений нет.

— Ни одного.

На веранде Клэр остановилась и неожиданно понизила голос.

— В интернете он всем нравится. Люди приезжают заинтересованные, заходят, начинают осмотр. А потом что-то меняется. Они замолкают и довольно быстро уходят. Одна женщина сказала, что не может представить своих детей спящими наверху.

Руби посмотрела на красную дверь.

— Что вы ей ответили?

— Что электрику полностью проверили.

Руби улыбнулась.

— Практично.

— Я продаю дома, а не чувства.

— Вы продаете и то и другое. Просто чувства нельзя вписать в описание объекта.

Клэр посмотрела на нее.

— Поэтому я вам и позвонила.

Щелкнул замок.

Клэр открыла дверь.

Руби показалось, будто дом вдохнул.

Конечно, это был просто холодный воздух, вышедший из помещения после открывшейся двери.

Наверное.

Внутри пахло лимонным чистящим средством, старым деревом и комнатами, которые слишком долго стояли закрытыми.

Сквозь витражные окна падал бледный свет.

Прямо перед ними поднималась лестница. Темное дерево, резной столб у основания, перила, отполированные руками людей, которые держались за них больше ста лет.

Руби переступила порог.

В груди стало теснее.

Но ощущение отличалось от вчерашнего.

Рядом с Бренданом ей хотелось уйти.

Здесь хотелось смотреть внимательнее.

Клэр наблюдала за ней.

— Ну?

Руби ничего не ответила и прошла в гостиную.

Комната должна была работать.

Оригинальный камин с темно-зеленой плиткой. Красивые встроенные шкафы. Окна выходят на восток и ловят весь утренний свет, который способен предложить пасмурный Портленд.

Кто-то уже подготовил ее к показам.

Нейтральный диван, два кресла, журнальный столик, ковер, картина, растение.

Все было правильно и совершенно безжизненно.

Руби терпеть не могла такие комнаты.

Интерьер никого не раздражал, но и остаться в нем не хотелось.

Она встала посреди ковра.

Формально мебель была развернута к камину. На деле кресла стояли так, словно присутствовали на затянувшемся совещании и старались не встречаться взглядами.

— Эта комната не знает, куда смотреть, — сказала Руби.

Клэр моргнула.

— Простите?

Руби указала на мебель.

— Диван смотрит на камин, кресла смотрят куда-то в свою жизнь. Столик слишком маленький, поэтому центр разваливается. Картина дорогая, но совершенно ничья. А это растение работает за всех.

Клэр посмотрела на фикус.

— Он арендованный.

— Я вижу.

Из глубины дома донесся скрежет.

Руби замерла.

Клэр повернула голову.

— Это Грэм.

— Грэм?

— Подрядчик. Проверяет заднюю дверь и несколько пунктов после инспекции. Я предупредила, что вы приедете.

Руби не успела ничего спросить.

В широком проеме между гостиной и столовой появился мужчина.

Высокий, широкоплечий, с отверткой в руке.

Не угрожающе. Просто явно знал, зачем она ему нужна.

После вчерашнего вечера это почти освежало.

На нем были темные рабочие брюки, серая футболка, расстегнутая фланелевая рубашка и ботинки, которые действительно использовали по назначению.

Каштановые волосы чуть падали на лоб. На подбородке короткая щетина.

Он посмотрел сначала на Клэр, потом на Руби.

Не задержался на ней слишком долго и не пытался сразу составить мнение.

Просто посмотрел.

— Доброе утро.

Клэр заметно оживилась.

— Грэм Эллис, это Руби Фокс. Она займется хоум-стейджингом.

— Стейджингом, — повторил Грэм.

Тон был не враждебным, скорее практичным.

— Да, — сказала Руби. — Это когда мы делаем так, чтобы дом меньше напоминал место, которое ждет оформления наследства.

Один уголок его рта едва заметно дернулся.

— Буду знать.

Клэр перевела взгляд с одного на другую.

— Грэм занимается реставрацией. Он ведет ремонт еще с тех пор, как дом выставили на продажу.

Руби снова оглядела гостиную.

— И все-таки дом выглядит так, будто задерживает дыхание.

Грэм поднял глаза к потолку.

— Отопление выключено.

Руби повернулась к нему.

Клэр издала звук, подозрительно похожий на смех, замаскированный под кашель.

— Я не буквально.

— Я понял.

— Правда?

— Не сразу.

Говорил он спокойно, почти невозмутимо.

Руби пока не решила, нравится ей это или нет.

Клэр вмешалась:

— Главная проблема в реакции покупателей. Нам нужно, чтобы дом казался... теплее.

— Здесь градусов девять, — сказал Грэм.

Руби посмотрела на него.

— Вы всегда такой?

— Обычно по утрам еще хуже.

На этот раз уголок рта точно дрогнул.

Клэр взглянула на телефон.

— Через десять минут у меня звонок. Руби, сможете пройти весь дом и прислать мне рекомендации? Грэм, закончите с задней дверью и еще раз посмотрите окно в передней спальне наверху?

— Конечно.

Клэр повернулась к Руби:

— Бюджет гибкий в разумных пределах. Сроки нет. В следующие выходные снова день открытых дверей.

— Сделаю быстро.

— Прекрасно. Если Грэм уйдет раньше, просто закройте дом.

Клэр уже почти дошла до входной двери.

Риелторы вообще редко покидали помещение обычным способом. Скорее испарялись в направлении следующей комиссии.

У самой двери она остановилась.

— И еще кое-что.

Руби обернулась.

Выражение лица Клэр стало осторожнее.

— Предыдущие владельцы оставили коробку в шкафу наверху. Мы сначала подумали, что там личные документы, но в основном это старые фотографии. Семья говорит, что они не их. Я пока не успела разобраться.

Руби посмотрела на лестницу.

— Старые фотографии?

— Да. Скорее всего, ничего особенного.

Сказала она это слишком быстро.

— Если будут мешать, просто отложите коробку.

Руби никогда не любила выражение «скорее всего, ничего особенного».

После него обычно и начиналось что-нибудь особенное.

Клэр ушла.

Входная дверь закрылась с негромким щелчком.

На несколько секунд в доме стало очень тихо.

Только дождь стучал по окнам, а где-то в глубине Грэм занимался дверью.

Руби достала блокнот и написала:

«Гостиная: технически правильная, эмоционально недоступная».

Ниже:

«Слишком бежево. Слишком большое расстояние между мебелью. Нет мягкости. Нет истории».

Из дверного проема раздался голос:

— Вы всегда оскорбляете дома письменно?

Руби почти не подпрыгнула.

Она повернулась.

— Я его не оскорбляю.

— Вы назвали его эмоционально недоступным.

— Потому что так и есть.

— Есть крыша, водопровод, оригинальная отделка и отопление, когда его включают.

— Поздравляю. Вы описали дом, с которым согласился бы встречаться банк.

Грэм прислонился плечом к косяку. Отвертку все еще держал в руке.

Он не усмехнулся, хотя во взгляде что-то изменилось.

— И что он должен сделать? — спросил Грэм.

— Кто?

— Дом. Чтобы стать эмоционально доступным.

Руби присмотрелась к нему.

Она все еще не понимала, издевается он или действительно спрашивает.

— Приглашать войти. Не физически, с этим дверь справляется. Нужно, чтобы человеку захотелось остаться. Сейчас здесь дорого, но садиться не хочется. Глаз ни за что не цепляется. Ничего не помогает представить, что ты здесь живешь.

Грэм оглядел комнату.

Действительно оглядел, а не просто дождался своей очереди говорить.

— Диван неправильный.

Руби моргнула.

— Да.

— Слишком низкий для камина.

— Да.

— Кресла мешают проходу.

— Да.

— Ковер маленький.

Руби прищурилась.

— Вы тайно работаете дизайнером?

— Нет.

— Хорошо. Не люблю конкуренцию до обеда.

На этот раз он почти улыбнулся.

— Что вам от меня нужно?

Вопрос оказался настолько прямым, что Руби не сразу ответила.

— Сначала хочу посмотреть весь дом.

— Задняя дверь заедает. Окно в передней спальне наверху не держится открытым. В столовой возле встроенного шкафа просел пол.

— Что-нибудь еще?

Грэм помедлил.

Руби заметила.

— Что?

Он посмотрел в сторону лестницы.

— Шкаф наверху.

— С фотографиями?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Лучше сами посмотрите.

Он развернулся и ушел обратно на кухню.

Руби проводила его взглядом.

Никакой загадочной паузы, рассчитанной на эффект. Просто вспомнил о чем-то неприятном и пошел дальше работать.

Она записала:

«Подрядчик: раздражает. Возможно, полезен».

Подумала и добавила:

«Не изображает глубину. Подозрительно».

Потом перешла в столовую.

Здесь ощущение менялось.

Комната была темнее гостиной: встроенные шкафы, деревянные панели на стенах, длинное окно с видом во двор.

Посередине стоял арендованный стол с шестью стульями, расставленными с такой идеальной симметрией, будто семью заказали через интернет, но доставка задерживалась.

Руби остановилась на пороге.

Гостиная казалась мертвой.

Здесь было иначе.

Будто комната чего-то ждала.

Она медленно обошла стол.

Проседание пола оказалось именно там, где сказал Грэм. Под правым ботинком чувствовался небольшой уклон возле встроенного шкафа.

Для столетнего дома ничего удивительного.

Руби коснулась спинки стула.

Дерево было холодным.

На столе стояла керамическая миска с артишоками.

Красиво и совершенно бесполезно.

Никто не смотрит на артишоки и не думает: «Вот здесь мой ребенок будет рассказывать, что сегодня произошло в школе».

Но Руби могла заставить покупателя это представить.

Воскресные блины. Рюкзак, брошенный возле лестницы. Чей-то голос из кухни: «Иди сюда, садись».

Иногда достаточно было пледа на спинке кресла или раскрытой книги, чтобы пустая комната перестала казаться пустой.

Руби сфотографировала столовую и записала:

«Нужна жизнь. Не званый ужин. Обычная жизнь».

Из кухни донесся грохот.

— Все нормально? — крикнула она.

— Дверь драматизирует, — отозвался Грэм.

— Хоть что-то в этом доме.

Ответа не было.

Через секунду:

— Я слышал.

Руби улыбнулась.

Кухня была красивой тем особым способом, каким становятся красивыми кухни после ремонта специально перед продажей.

Белые шкафы, столешницы из мыльного камня, латунные ручки, подвесные светильники.

Безупречно чисто.

Настолько, что трудно было поверить, будто здесь когда-нибудь готовили тосты в плохом настроении.

Руби предпочитала кухни, в которых оставались следы людей.

Разделочная доска. Открытая поваренная книга с пятном на странице. Нормальная миска с апельсинами, а не фрукты, выглядящие так, будто их наняли на день.

Грэм сидел на корточках возле задней двери и подтягивал петлю.

Руби на секунду задержала взгляд на его предплечьях.

Потом вспомнила, зачем пришла.

— Кухня слишком чистая.

Он поднял глаза.

— Теперь и это проблема?

— Для продажи да.

— Люди любят чистые кухни.

— Люди хотят представить, что в новом доме станут чуть лучше. Будут сами варить суп и покупать свежую зелень. Но кухня должна быть достаточно уютной, чтобы они простили себя, когда через два дня закажут тайскую еду.

Грэм посмотрел на нее.

— Вы часто думаете о супе?

— Только на духовном уровне.

Он снова занялся дверью.

Руби подошла к окну.

Задний двор был узким, но симпатичным. Мокрая трава, голые кусты гортензии, кедровый забор и каменная купальня для птиц, наполненная дождевой водой.

В соседнем доме горело окно кухни.

Кто-то поднял маленького ребенка на столешницу. Ребенок захлопал в ладоши, взрослый засмеялся.

Всего несколько секунд.

Но в том доме прямо сейчас кто-то жил.

Без постановки, правильной мебели и мысли о продаже.

Руби отвернулась.

Грэм поднялся.

— Теперь должно работать.

Он открыл дверь.

Плавно.

Потом закрыл.

Замок щелкнул четко и уверенно.

Руби посмотрела на дверь.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Вы выглядели впечатленной.

— Я выглядела профессионально нейтральной.

— Вы выглядели так, будто при вас еще никто не чинил дверь.

— Мужчины и раньше чинили двери в моем присутствии.

— В вашем присутствии?

— Иногда эмоционально очень далеко.

Грэм задумался.

— Звучит неэффективно.

Руби рассмеялась.

По-настоящему, не из вежливости.

Грэм посмотрел на нее, и на короткую секунду кухня стала уютнее.

Будто в комнате наконец включили нужный свет.

Руби опустила глаза в блокнот.

— Наверх?

Грэм кивнул в сторону коридора.

— После вас.

Ступени скрипели под ее ботинками почти музыкально: один низкий звук, два повыше, потом длинный недовольный стон у площадки.

За это Руби и любила старые дома.

Они никогда не позволяли пройти по себе совершенно незаметно.

Наверху было холоднее.