Трюмный

– Понял, я понял, Канат.

– Бобо, расскажи, что ты понял, - спрашивал Канат.

Но Бобо тупо смотрел, шевелил толстыми губами и молчал. Услышав шум, они повернулись, один с облегчением, другой с раздражением.

- А-а, трюмные, - сказал старослужащий, - короли воды, говна и пара.

– Цыц, пассажиры, - ответил Чесноков,- я молодым лодку показываю.

На торпедной палубе было относительно просторно, желтели крышки торпедных аппаратов, к ним шли направляющие, по форме которых было понятно, что здесь должны лежать торпеды.

– А где торпеды? - спросил Поляков.

– Торпеды загружают на боевое дежурство или учения, а мы готовимся в ремонт, поэтому их нет, - пояснил мичман. - Кстати, - он поднял указательный палец, - торпеды выстреливают с помощью сжатого воздуха, а его обеспечивают трюмные, вот и выходит, куда не сунься, везде трюмный нужен. А теперь посмотрите наверх, - продолжал мичман, - там видите аварийно-спасительный люк.

– О, я такой же в шестом видел, - вспомнил Поляков.

– Точно, - продолжал мичман, - первый, второй и шестой являются отсеками живучести, в случае необходимости тут происходит эвакуации экипажа. Кроме этого, люки используются для погрузки-выгрузки имущества, продуктов. А вот, смотрите сюда, - мичман показал на табличку с цифрой десять, - так обозначаются номера шпангоутов. Вам нужно выучить где, в каком отсеке, какой шпангоут находится, а то некоторые, - он посмотрел на Бобо, - уже год на лодке, а так и не знают где мидель-шпангоут.

– А зачем учить, тщщ мичман? - спросил Безлядин.

– Это, например, нужно для того, чтобы в случае аварии четко доложить где образовалась протечка. Докладываешь: «Вижу пробоину между 67 и 68 шпангоутом в верхней части отсека». И на центральном посту всем точно ясно где произошла авария.

– А что такое шпангоут? – продолжал спрашивать Безлядин.

– Шпангоуты - это ребра жёсткости, которые обеспечивают прочность корпуса судна, - отвечал Чесноков, - а эти таблички висят в каждом отсеке. И если погаснет свет, они будут какое-то время светиться, так как написаны фосфоресцирующей краской.

Поляков присмотрелся – по бортам, на трубах, вентилях, ящиках разными цветами пестрели таблички с малопонятными надписями типа «ШДА», «АП», «ВВД». «Да-а, - подумал он,- реально ли всё выучить? С другой стороны, не я первый, не я последний, запомню» - твердо решил Поляков. Познакомившись с торпедной палубой, они спустились на нижний уровень и знакомым путем прошли в центральный отсек.

- После обеда продолжим,- сказал Чесноков, отпуская их. Поляков и Безлядин прошли в третий отсек, заглянули в открытую дверь камбуза, малюсенького помещения размером два на два метра с низким потолком. Здесь было влажно и очень жарко. Около электроплиты стоял в белой замызганной голландке матрос, с усталым, не выспавшимся лицом, по-детски усеянным веснушками. Это был кок или, как все его звали кокша.

Он приветливо улыбнулся:

– Здорово, трюмные. Вот обед готовлю, - махнул он рукой на плиту, где стояли большие кастрюли, испускавшие клубы пара. В кастрюлях вкусно булькало.

– Сегодня, наверное, будете со мной картошку чистить, для завтрашнего обеда, - продолжал он, - штормовое продлили, экипаж будет жить и питаться на лодке несколько дней. А значит, готовьтесь бачковать в восьмиместке.

– Это где годки спят? – вспомнил Безлядин.

– Точно,- ответил кок.

– А что такое бачковать? - спросил Поляков.

– Ну, если объяснить просто, нужно обслужить годков, налить им суп из бачка по тарелкам. Но есть нюанс, там поймете, - кокша как-то недобро улыбнулся, помешивая варево в кастрюле.

Встревоженные Поляков и Безлядин, не забывая говорить «добро в отсек», пошли к себе.

До шестого Поляков добрался без приключений. Геша расспросил о том, что рассказывал Чесноков и посоветовал не беспокоиться в отношении освоения премудростей трюмного:

– Не боись, и зайца курить можно научить, - по-отечески сказал он.

Из загашника Геша достал тряпичный сверток и развернул его на шконке. На тряпице серебряным блеском сверкали выпиленные из металла витиеватые буквы и цифры - КТОФ, 1986 - 1989.

– Это на обложку дембельского альбома, - пояснил он,- каждый уважающий себя дембель в память о службе делает фотоальбом. Обложку оформляет изображением лодки, выпиленной из плексигласа и буквами из купрача. Это такой нержавеющий металл, мне достался кусок от ушедших дембелей. Так вот, видишь царапины на буквах? Их нужно убрать, отполировать, чтобы блестели как у кота яйца. На тебе фланелевую ветошь, кусок пасты ГОИ, мажешь пастой ветошь и трешь буквы об нее.

– Ну что ж, - подумал Поляков,- не отказывать же ему, раз просит, хотя желания полировать не было. И с мыслью «куда ты денешься с подводной лодки» взялся за работу. Как потом он узнал, все молодые занимаются шлифовкой. Дело муторное, купрач плохо поддается ручной полировке, это занимает много времени, которого у духа и так нет. Поляков сел на трап около межотсечного люка и начал старательно тереть буквы о разложенную на колене тряпочку. Геша улегся на шконку и уснул. Амар, позевывая, сказал Полякову:

– Я в пятый спать, если меня будут искать или объявят сбор, разбуди, я буду в трюме.

Мерно шумела вентиляция, отсек был подсвечен мягким светом, теплый воздух, исходящий из дуйки17[17], мягко овевал лицо. Глаза у Полякова начали слипаться, клюнув головой вперед, он больно ударился о железный клапан. Так, то засыпая, то просыпаясь, он почти час шлифовал букву «К», однако царапины на ней так и не уменьшились. Внезапно «лиственница» зашипела:

– Экипажу обедать.

Пищу принимали в двух отсеках, в первом (в кают-компании) ели офицеры, в третьем, в своих жилых каютах, мичманы и срочники. Офицерам и мичманам накрывали на стол, потом убирали и мыли посуду специально назначенные матросы - вестовые, срочников же обслуживали духи. Когда Поляков пришел в третий отсек, там уже были Червень и Черенков, спорившие кому бачковать.

Червень говорил:

– Я вчера бачковал, у меня до сих пор шишки на голове, давай ты.

Черенков не соглашался:

– Мы же договорились по очереди, а сегодня очередь Сабита.

– Сабит не может, он в аккумуляторной яме сейчас, с главным механиком, ждать нет времени, годки уже жрать хотят, - отвечал Червень.

Тут они увидели Полякова: - О, давай, трюмный пойдет бачковать.

– Нет, - сказал Червень, - он первый раз, ничего не знает, сегодня пусть учится, а завтра уже будет сам.

– Ладно, придется мне, - недовольно поморщился Черенков и спустился вниз.

– Значит так, - начал объяснять Червень Полякову, - смотри и запоминай. Бачковать - это значит раскладывать еду по тарелкам, разливать чай, компот, и вообще быть во время обеда в восьмиместной каюте. И не дай Бог тебе обделить годка, подать ему не чищенную или с отколотой эмалью кружку. А сейчас стой здесь, наверху, принимай и мой посуду, которую мы будем подавать снизу.

Поляков стал ждать у мойки, которая была притиснута впритык к самому борту. Мимо прошел Бобо, старательно несущий небольшой лагун. Он был одет в белую чистую голландку, оказывается, он был вестовым у офицеров. Снизу донеслись крики, шум, оттуда с красным лицом, держась за голову, поднялся Черенков:

– Иди ты, - сказал он Червеню, тебя зовут.

– Что случилось? - спросил Поляков.

– Потом узнаешь, - со злостью и обидой выдавил из себя Черенков.

Снизу начали подавать тарелки. Поляков, намылив тряпку, тер миски, ложки, ополаскивал, ставил на полку. Черенков обматерил его:

– Не так, смотри, вот как надо.

Он вытащил из-за труб губку небольшого размера, тщательно намылил, густо покрыл мыльной пеной тарелку, затем смыл мыло водой.

- А ты, - сказал он Полякову, - бери сухую чистую ветошь и протирай посуду.

– Да где ж я ее возьму? - удивился трюмный.

– У молодого всегда должен быть запас чистой сухой ветоши, - и он опять из-за труб вытащил лоскут чистой ткани бледно-голубого цвета. Вытирать посуду было легко. Быстро всё перемыв и протерев, они закончили работу.

Снизу поднялся Червень:

– Так, - сказал он, - годки поели, теперь наша очередь.

– Молодые первый день лодке, пусть они идут, - предложил Черенков.

– Пусть, - согласился Червень.

Поляков и подошедшие к этому времени Крис, Тавицкас и Безлядин спустились в восьмиместку. Там, занимая всё пространство палубы, вплотную к шконкам, стояли два стола на тонких железных ножках. На кроватях сыто лежали годки. Духи, боясь потревожить их, уселись за стол на краешек шконок. На обед давали борщ, на второе - классические макароны по-флотски, на десерт вкусный сладкий компот. Обед прошел спокойно, молодых никто не трогал. Бачковой Червень быстро и умело наполнил им тарелки, потом также ловко унес использованную посуду наверх. Затем он губкой намылил опустевшие столы и сухой ветошью стер пену.

– Учитесь, как надо, - наставлял он, - сейчас будем палубу мыть, так принято после каждого приёма пищи.

Он отстегнул ножки стола от пола, сложил их и задвинул столы под кровати. Вместе с Крисом они вымыли палубу известным способом - густой мыльной пеной с последующей протиркой насухо.

«Видимо, здесь всё с мылом моют», - размышлял Поляков.

Годки сонно посматривали сверху вниз на ползающих духов:

- Ну, дрищи, мойте быстрее, свет нужно выключать, спать охота, - подгоняли они.

Неожиданно в каюту зашел взъерошенный Амар:

- Трюмный, ты сука, дух, че меня на обед не разбудил? - закричал он на Полякова.

- Забыл, - испуганно ответил Поляков.

- Забыл? - вращая косыми глазами, Занмаев схватил Полякова за грудки, - я тебе, плесень трюмная, напомню.

- Сабит, - позвал он Бейсимабаева, - через час соберешь всех духов в четвёртом отсеке, будем память улучшать.

Обстановку разрядил Червень:

- Амар, успокойся, мы тебе оставили.

Поляков с Черниковым быстро установили стол. Червень подал Амару тарелку борща и хлеб. Недовольный годок успокоился и начал лениво есть.

Червень учил молодых:

- Всегда следите, кто из годков поел, а кто нет. Всякое бывает - годок где-то спит, как вот Мама Зона, или дежурит на вахте, или еще что. Если будете заботиться о годках, то и проблем у вас будет меньше.

Через час трое духов и четверо карасей покорно выстроились в ряд в дизельном отсеке. Перед ними стояли годки - Мама Зона и химик Беридзе. Шумно гудела вентиляция, было жарко, пахло соляркой. Полторашник Бобо сидел в "шумовой" на шухере. Чтобы неожиданно никто не вошел, механизм кремольеры был заблокирован болтом. Предчувствуя неприятности, молодые стояли с кислыми физиономиями, на лице Кейтова отражался страх, другие спокойно ждали, что скажет обиженный бурят.

Мама Зона сердито начал:

- Трюмный наложил большой и толстый на годка, а значит вы, - посмотрел он на карасей, - плохо объяснили духам как себя нужно вести со старослужащими. Правила наши знаете - если залетает один, получают все.

Он взял в руки толстую короткую доску, покрашенную красным цветом.

Аварийная дощечка, - вспомнил Поляков.

- Иди сюда, - бурят позвал к себе Кейтова.

Тот покорно подошел.

- Наклоняйся.

Кейтов наклонился.

- Ниже… Ещё ниже.

Кит, держась за трубы, наклонился почти до пола. Бурят размахнулся и со всей силы, плашмя ударил доской по оттопыренному заду.

- Ай, б…, - вскрикнул Кейтов, потирая ушибленное место.

- Это не всё,- злорадно проговорил Зайниев, - еще четыре удара.

Кейтов, морщась, безропотно подставил задницу. Закончив с Китом, Химик и Мама Зона по очереди пробили Бейсимбаева, Червеня и Черенкова. Те молча, не ойкнув, выдержали все удары.

Пришел черёд Безлядина. Он, облизывая пересохшие от страха губы, умоляюще попросил:

- Может не надо, мы всё поняли.

- Надо, надо, - отвечал Амар.

Безлядин наклонился - шлеп, - и от удара, потеряв равновесие, полетел вперед. Лицо его покраснело, на глазах выступили слезы:

- Всё, не дам я себя бить,- пролепетал он.

- Что?! Ты совсем оборзел? – Занмаев от возмущения начал заикаться, - за тебя получат другие.

Безлядин посмотрел на всех и смиренно подставил задницу. От ударов он уже не падал, а только приговаривал:

– Ой, б… ой, б…

Полякову было странно видеть, как семеро здоровых молодых парней покорно следуют воле обидчивых годков. Казалось бы, они все вместе могли бы скрутить и скинуть их в трюм, ан нет, какое-то бессилие и малодушие сковало всех. И даже мысли ни у кого не возникало сопротивляться.

Его били последним. Химик, ухмыляясь, взял доску:

- Иди сюда, дорогой, сейчас тебя научу уму разуму.

«Главное не крикнуть, главное не крикнуть», - думал про себя Поляков, ему было стыдно, не только от того, что из-за него пострадали другие, но и что приходится стоять в унизительной позе. Он мысленно пообещал себе – больше никаких залетов.

Химик размахнулся, Поляков инстинктивно распрямился, стремясь уйти от удара.

- Ты что, сука, ну-ка, наклонись, удар не засчитывается, - химик снова размахнулся.

Поляков для верности, чтобы опять не распрямиться, ухватился за трубопровод, и удары посыпались один за другим. Пятая точка горела огнем, в глазах темнело, но он не вскрикнул ни разу, мужественно выдержав наказание.

Уставший махать дощечкой, Мама Зона, успокоившись, довольно произнес:

- Дрищи, повторяю, один залетел, страдают все. А теперь расходитесь по отсекам. И не дай Бог, узнают офицеры.

Духи и караси униженные, с горящими задами, быстро разбежались, кто куда. Придя в отсек, Поляков застал там спящего Гешу. Следом зашел Мама Зона.

- Ну что, получил? - как ни в чем не бывало, как будто это не он сейчас бил, спросил Амар.

Поляков молча кивнул.

- Это для порядка нужно. Нас по духовщине еще не так наказывали, вот он, - кивнул на спящего Гешу, - подтвердит.

Тот, услышав разговор, проснулся:

- Трюмный, где так долго был?

- Да, так, - неопределённо махнул рукой Поляков.

- А кто трюм будет сушить? Дух святой? – вопрошал Геша.

- Давай, ныряй вниз. В трюме найдешь кондейку и баночку, а выливать будешь через аварийный люк.

«Ничего себе, - грустно размышлял Поляков, - первый день на лодке, а уже столько событий, уже подустал как-то». Он взял кондейку, открыл уже знакомый ему квадратный люк трюма, внизу блестели ступеньки вертикальной лестницы. Спустившись, Поляков огляделся - вдоль от переборки до кормы шла труба, защищенная кожухами.

«Наверное, гребной вал», - подумал Поляков.

Вокруг вала теснились, судя по виду, электродвигатели, покрашенные желтой слоновой краской. По бортам змеились электрокабели и трубы разного диаметра. На самом дне поблескивала вода.

- Как я же я туда подлезу?

Вспомнив, как черпал Кит в четвёртом отсеке, Поляков нырнул между труб вниз головой. Там он увидел пустую жестяную банку с надписью «компот из персиков». Зачерпывать воду было неудобно, чтобы совсем не сползти, левой рукой он уперся в трубу, а правой черпал воду и выливал в кондейку. Воды было много, кондейка быстро наполнилась. Поляков осторожно, ногами вперед, начал вылезать - подхватив кондейку за ручку, поставил ее на трубу, от неловкого движения емкость соскользнула, и вода вылилась обратно в трюм.

- Ёханный бабай, - только успел сказать Поляков, - вся работа коту под хвост.

Он снова нырнул вниз, заполнил кондейку, и уже наученный, вылезая ногами вперед, аккуратно поставил ее на ровную поверхность, потом, боясь расплескать, держась одной рукой за лестницу, кое-как поднял емкость на палубу.

Геша по «лиственнице» запросил центральный отсек.

- Центральный шестому.

- Слушает центральный.

- Прошу добро открыть аварийно-спасательный люк шестого отсека.

- Разрешаю, - последовал ответ.

Люк представлял собой небольшую шлюзовую камеру диаметром около полутора метров, закрытую двумя массивными крышками – внутренней и наружной. Расстояние между крышками - около двух метров.

Геша с Амаром подошли к нижнему люку, повернув какую-то ручку, они уперлись в него. Люк, открывшись, начал опускаться вниз.

- Тяжелый, сволочь, - ругнулся Амар.

Затем Геша поднялся по трапу и открыл верхний люк. Спустившись, он объяснил Полякову:

- Аварийно-спасательный люк предназначен для спасения затонувших подводников. Сверху присасывается батискаф, и моряки по сухому переходят в этот аппарат. Если нет батискафа, то в спасательном костюме, надев ИДА-59, подводник заходит в шлюзовую камеру, люк закрывается, камера заполняется водой, а после уж открывается верхняя крышка.

- И моряк выплывает на поверхность?

- Нет, быстро всплывать нельзя, можно коньки отбросить. Медленно поднимаешься по специальному канату, который одним концом привязан к лодке, а вторым к всплывающей буй-вьюшке. И вот ты, держась за этот канат, останавливаешься на специальных узлах, ждешь определенное время и только так целым, невредимым выйдешь на поверхность.

- А-а, нам это в учебке рассказывали, - вспомнил Поляков.

Носить воду из трюма было делом муторным, особенно неприятно было глядеть на лежащих годков, которые даже пальцем не шевелили, чтобы облегчить работу Полякова.

«Могли хотя бы кондейку из трюма принимать», - зло думал он.

Подниматься по вертикальному трапу аварийно-спасательного люка и не расплескать воду, было непросто. Одной рукой схватившись за лестницу, другой держа кондейку, Поляков, балансируя, качался вперед и в тот момент, когда тело еще не начинало отклоняться назад, перехватывался за вышестоящую ступеньку, а затем переступал ногам поднимаясь выше и выше. Таким способом он добирался до трубы люка, где можно было двигаться, опираясь спиной о стенку шлюзовой камеры.

Зато наверху было здорово! Свежий морозный воздух приятно бодрил. После душной атмосферы лодки дышалось легко, догорал короткий ноябрьский день. Поражала красота снежных гор, окружающих бухту. Поляков восхищенно смотрел на море, горы, чаек летавших над лодкой. Сквозь прозрачную воду были видны покрытые ракушками кормовые рули.

- Ты что там застрял? - послышалось снизу.

Он, размахнувшись кондейкой, вылил воду за борт и быстро спустился в трюм.

- Давай живее, так до ночи провозишься, - недовольно сказал Геша.

Поляков снова полез в трюм. Уже поняв, как ловчее черпать, он быстро набрал кондейку и повторил свой путь наверх. После десяти ходок вода наконец-то начала убывать. Но и силы были тоже на исходе, лазить из трюма наверх и обратно было нелегко.

«Вот и служба пошла, - думал Поляков, - а еще тянуть лямку 2,5 года. Из них год придется полетать. Но, с другой стороны, сам же напросился на флот, теперь держись». На душе трюмного стало муторно, тяжко и грустно.

Высушив трюм, уставший, он сел на паёлы отдохнуть.

- Ну чего расселся, - раздался голос Геши, - закончил сушить - приступай к полировке букв.

Оставшееся время до ужина Полякова никто не трогал. Он сидел, тер буквы о тряпку, расспрашивая Гешу об устройстве отсека.

На ужин давали гречку с мясом, компот, тарань из больших жестяных банок, шоколад. Приём пищи прошел спокойно, выспавшиеся за день годки были расслаблены и довольны.

Они, наевшись, ложились на шконки, приговаривая:

- Ну где еще такая служба, чтобы вот так, не вставая из-за стола, можно сразу же лечь спать? Эх, не служба, а малина!

После ужина посуду мыл Безлядин, Поляков убирал со столов и подавал тарелки наверх. Караси следили, чтобы духи делали всё правильно. Закончив уборку, трюмные засели в каюте Чеснокова, где мичман объяснял им устройство лодки, рисовал схемы расположения различных цистерн.

- Ничего, - успокаивал он, - еще недельку, и в голове всё уложится.

Безлядина после ужина разморило, он таращил сонные глаза то в бумагу, то на мичмана, кивая головой. Полякову же, наоборот, было всё интересно, он задавал много уточняющих вопросов.

- Тщщщ мичман, когда в море пойдём?

- Не знаю, - отвечал Чесноков, - это отцы-командиры ведают. Но слышал, что нашу лодку скоро на плановый ремонт хотят поставить.

- А когда погружаться будем? Скорее бы уже, - опять спрашивал Поляков.

- Не торопись, успеем, хотя кто его знает. При первом погружении примут вас в подводники. Выпьете забортной воды из плафона, поцелуете кувалду в солидоле.

- Это еще зачем? - очнулся Безлядин.

- Принято так.

Пробыв у мичмана до отбоя, Безлядин и Поляков пошли спать в шестиместку, забравшись на свои места - средние, самые неудобные шконки. В межкоечном пространстве было тесно, сверху низко прогнулась сетка верхней шконки, сквозь которую темнел грязный матрас. Уставший Поляков, коснувшись головой грязной подушки, тут же уснул. Но поспать удалось не более 10 минут, его разбудил Кит.

- Э, вы чё спите, а вечерний чай годкам?

- Какой еще чай, - сонно ответил Поляков, - отстань, дай поспать.

- Вечером после отбоя годкам положен чай, - не отставал Кит.

Чертыхаясь, Поляков и Безлядин слезли со шконок. В коридоре с чайником уже стоял Черенков.

- На, - сказал он Безлядину, - зайдешь в каюту, разольёшь годкам чай, столы уже стоят, сгущенку, варенье, хлеб, масло, сейчас принесет Сабит.

- Ты, трюмный, - показал он на Полякова, - будешь мыть и чистить кружки после чая. Умеешь чистить? Нет? Я покажу.

Они пошли к мойке, Черенков из кармана вытащил тюбик зубной пасты.

- Вот, намазываешь пасту на ветошь и чистишь кружки от налета добела.

- Ясно, - отвечал Поляков.

Снизу послышался шум - из каюты вылетел Безлядин с покрасневшим ухом и кружкой в руках.

- Канату кружка не понравилась, эмаль откололась, - произнес он, держась за ухо.

На кружке чернел еле видимый скол.

- Да, - подтвердил Черенков, - они этого не любят, кружки должны быть идеально белыми и без сколов. Эх, опять в четвертом собирать будут, - мрачно добавил он.

Напившись чаю, годки улеглись спать. Разрешили отбиться и молодым.

Так прошел первый день пребывания на подводной лодке машиниста трюмного, матроса Полякова Руслана.