РВДКУ. Последний выпуск империи

Если кто-то из нас во время кросса отставал, то все подразделение переходило на гусиный шаг, пока отстающие не догонят. Передвижение по песку таким способом со стороны кажется очень забавным, но нам было явно не до смеха. И уж совсем не весело было тем, из-за кого страдала вся рота. Чего греха таить, оказывался и я пару раз в их числе. На отстающих смотрели в этот момент, без преувеличения, со злобой – бежать всем тяжело. Были, конечно, индивидуумы, у которых легкие – как кузнечные меха, но приходилось ведь испытывать не только аэробные, но и другие, совершенно разноплановые нагрузки.

Силовые упражнения на спортивном городке тоже, как правило, довольно изнурительные. Отжимания от пола, подтягивания на перекладине, упражнения на пресс проводились под счет синхронно всем подразделением. Это не то же самое, когда ты все выполняешь самостоятельно в удобном тебе ритме. После доведения организма, как казалось, до полного изнеможения, традиционно звучала команда: «Еще один – два, три раза – в зависимости от ситуации – за ВДВ!» В общем, физической активности нам хватало с лихвой – как бывшим срочникам, так и гражданским.

Дополнительную нагрузку приносили занятия по строевой подготовке, организованные как в форме стандартного учебного часа, так и в виде утреннего тренажа. Не зря же чисто армейское слово «муштра» ассоциируется у любого человека с многократными повторениями до упада. Попробуйте хотя бы часок походить, чеканя шаг, да еще и в соответствии с канонами устава: подбородок приподнят, плечи расправлены, носок вытянут, стопа поднимается не менее чем на двадцать сантиметров над землей, одна рука максимально отводится назад, другая поднимается до уровня груди строго параллельно земле. Очень скоро ноги начнут гудеть, как камертон.

Несмотря на то, что я пришел из войск, выяснилось, что строевые навыки у меня на уровне плинтуса. Ходить научили в ногу – и ладно. Оказалось, что строевая подготовка включает в себя массу приемов, которые отрабатываются почти ежедневными тренировками на плацу, иногда под барабан: строем и в одиночном порядке, с оружием и без него. Наконец я узнал, зачем в нашей части на плацу были нарисованы квадратики и как ими следовало пользоваться. Со строевой песней я также ранее практически не ходил. Здесь же – движение в столовую, из нее, на вечерней прогулке – осуществлялось только с песней. Все это нужно было постигать почти с нуля наравне с моими гражданскими товарищами.

Но, наверное, самое сложное для бывших гражданских было – научиться беспрекословно подчиняться старшим по званию или должности. Автоматически рядовые курсанты и их младшие начальники становились антагонистами. Многие новобранцы считали, что младший командир относится к ним предвзято, придирается больше, чем требуется. Из-за этого зачастую у подчиненных складывалось (конечно, за глаза) крайне негативное отношение к сержантскому составу, которое постепенно смягчалось лишь с течением времени и окончательно улетучилось к четвертому курсу. Да и половина младших командиров уже ко второму-третьему курсу поменялась, и многие сами заняли их места. Но до этого еще было ой как далеко.

Буквально в первые дни нахождения в училище пришло осознание того, что время – очень ценный ресурс. Его почти всегда не хватало. Распорядок дня был рассчитан по минутам, особенно по утрам. Рота превращалась в муравейник, в котором все суетятся, но во внешнем хаосе просматривается строгий алгоритм движения взводов. Дирижирует всем этим дневальный по роте: «Первый взвод, приступить к умыванию! Второй взвод, отправить естественные надобности! Третий взвод, заправить кровати!». Все процедуры начинаются и заканчиваются строго по его команде. Успел или нет – твои проблемы.

Довольно быстро мы научились использовать, без преувеличения, каждую свободную минуту: для приведения внешнего вида в порядок, повторения изученного, чтения книг, отдыха и сна. Есть такая пословица, что у десантника сонная артерия на ж*пе: где сядет, там и засыпает. Умение быстро отключиться связано не только с постоянной усталостью. Помните, как в известном сериале Татьяны Лиозновой Штирлиц заснул в машине и ровно через десять минут проснулся? И затем голос за кадром: «Эта способность была выработана у Штирлица годами». Только нам для получения подобного навыка не понадобилось несколько лет – хватило пары недель. Казалось, как верблюды водой, мы при случае запасались каждой минутой отдыха впрок.

При всех описанных тяготах нам приходилось еще учиться прыгать с парашютом, изучать уставы, ходить в наряды, выполнять хозяйственные работы, стирать и гладить – преимущественно по ночам, так как на взвод приходился всего один утюг, – и многое другое.

Например, наша рота на КМБ оказывала помощь колхозу в уборке картофеля. Жили курсанты несколько дней в палатках непосредственно у поля, чтобы не терять время на дорогу. Условия были, мягко говоря, неважные: погода промозглая, слякоть. У некоторых от грязи начинали гноиться руки. Однако не буду сильно распространяться об этом мероприятии, так как в нем лично не участвовал, хотя и был наслышан. Я в это время с Колей Г. из второго взвода благоустраивал казарму. Не спешите кидать в нас камни. Нам с Николаем пришлось, помимо прочей работы, обклеить обоями полказармы: канцелярию, две бытовки, ленинскую комнату, спортивную комнату, оружейную. Короче, все, кроме кубриков. Работы замедлялись тем, что приходилось варить на костре клейстер из муки (обойного клея раньше почти нигде не было). Сначала клеили на совесть. Потом, когда поняли, что не успеваем, стали ускоряться, а дальше и вовсе пришлось работать, захватывая ночное время. В последнюю ночь все, наконец, доклеили и улеглись спать, как принцесса на горошине, – на стопке матрасов, лежавшей в оружейке. Было около четырех утра. Вроде бы только закрыл глаза, а тут ротный дергает меня за ногу и кричит: «Хватит спать, лентяи!». Оказалось, уже настало время подъема. Но все же лучше, чем на картошке.

Насколько тяжело многие из нас переносили физические и психологические нагрузки, поможет понять один эпизод. Произошел он перед отбоем или сразу после него, когда в казарме отсутствовал офицерский состав. У одного из курсантов ни с того ни с сего начался приступ эпилепсии. Я ранее только слышал о подобном недуге и поэтому был сильно впечатлен увиденным. Наш товарищ неожиданно упал на пол и начал биться в страшных конвульсиях. Изо рта пузырями шла пена, лицо его стало мертвецки бледным, а глаза – стеклянными, как будто утратили искру жизни. Все, кто оказался в тот момент рядом, подрастерялись, пока Саня Г., командир первого отделения нашего взвода, не взял инициативу на себя. Мы под его руководством стали удерживать тело, руки, ноги больного товарища и, самое главное, голову, чтобы он не захлебнулся и не расшиб себе затылок. Несмотря на общие усилия, фиксация удавалась с трудом. Когда парень пришел в себя, он ничего не помнил. Как выяснилось потом, это был его первый приступ. Родственников с таким заболеванием у него в роду не числилось – то есть генетическая предрасположенность отсутствовала. Врач, осматривавший его позднее, сказал, что все могло произойти из-за сильных психических потрясений. Парень всегда казался улыбчивым, и по внешнему виду его внутренние переживания определить было сложно. Конечно, его отчислили. Этот случай стал первой безвозвратной санитарной потерей нашей роты.

Как я уже отмечал, первый курс был самым трудным для нас во всех отношениях, поэтому наибольший отсев происходил именно в первый год учебы – как по состоянию здоровья, так и по другим причинам. Приведу лишь несколько наиболее характерных примеров.

Со мной на абитуре находился один товарищ из ЗабВО – замечательный парень; хорошо играл на гитаре и сам сочинял песни. Поступал он впервые еще с гражданки, но завалил экзамены. Второй раз решил пробиваться из войск, когда отслужил уже полтора года. С успехом прошел все испытания и был зачислен одновременно со мной в ряды курсантов. По-моему, нам еще и форму новую не выдали, как он написал рапорт об отчислении – разочаровался, наверное. Но его история на этом не закончилась. Прошел год учебы, я только что перешел на второй курс и увидел среди первокурсников своего знакомого. Он пребывал в хорошем настроении и неподдельно радовался тому, что опять поступил на наш факультет. Однако и в этот раз он не смог удержаться и через пару месяцев вновь был отчислен по собственному желанию.

Насколько мне известно, в училище старались не допускать к экзаменам кандидатов, пробовавших поступать три и более раза. С точки зрения психологии, целью для них служило само поступление, а не учеба. Поэтому большинство таких товарищей, утративших в жизни ориентир, сходило с дистанции, так и не закончив, а точнее, толком даже не начав обучение. Я еще на абитуре слышал от старшекурсников, что поступить в училище легко, а вот удержаться – трудно. Это было действительно так.

Или вот такая история. Числился у нас на абитуре один морячок – добродушный и очень крепкий парень. К моменту поступления он прослужил на флоте полтора года. Казалось, что его ничто не сможет сломить. Через достаточно короткое время он отчислился и был направлен дослуживать, по-моему, в Рязанский полк ВДВ. Надо сказать, что он даже выиграл в этой ситуации. На флоте бы ему пришлось служить три года, а так – дослужил полгода и домой. В отпуск к родным приезжал в бескозырке, а дембельнулся – в голубом берете. Чудны дела Твои, Господи!

Помню, в нашей роте было несколько человек, прослуживших в войсках по полтора-два года и, вроде бы, осознававших, что их ждет, но реальность оказалась иной, и они приняли решение отчислиться.

Где-то я читал воспоминания одного из выпускников РВДКУ, примерно наших лет, о первом годе учебы. Ко времени поступления парень уже отслужил в крылатой пехоте два года, преодолел, как он думал, все возможные трудности и был уверен, что учеба в училище станет для него санаторием. Но не тут-то было. Что же говорить о семнадцатилетних пацанах, которых только из дома вырвали?

По окончании КМБ у тех новобранцев, которые смогли его выдержать, принимали присягу. Ранее служившие по понятным причинам на ней не присутствовали. Церемония проводилась в торжественной обстановке на плацу в Рязани. Я же в это время по каким-то хозяйственным вопросам находился в Сельцах, поэтому вынужден ограничиться лишь парой строк в описании столь важного для любого юноши воинского ритуала. С этого момента ребята, поступившие с гражданки, стали не просто курсантами, а военными – защитниками нашей Родины. Возврат к гражданской жизни уже был практически невозможен. Исключение из училища означало только одно: направление для исполнения воинского долга рядовым в войска. Свободно могли отчислиться только те, кто к этому моменту уже отслужил положенные два года или, как уже было сказано, по состоянию здоровья.

После присяги начался полновесный учебный процесс. Теперь каждый день, кроме воскресенья, у нас до обеда проводились занятия – как по военным, так и по гражданским предметам. Еще три часа, уже после обеда, отводилось на самоподготовку. Несколько раз в неделю по утрам в течение часа проходили тренажи для отработки нормативов по различным военным дисциплинам или строевой подготовке.

На этом этапе проблемы начали появляться также у тех, кто, как и я, поступал из войск. В большинстве своем по гражданским дисциплинам – физике, высшей математике, иностранному языку – мы учились хуже бывших штатских и кадетов. В моем случае серьезной помехой в учебе являлись возложенные на меня обязанности по хозяйственной части. Немало времени приходилось уделять получению и выдаче курсантам различного обмундирования, мыла, полотенец, постельного и нижнего белья, сдаче имущества на склады, наведению порядка в каптерке и тому подобному. Многое из этого делалось в часы, отведенные для самоподготовки.

Забегая вперед, скажу, что на первой же зимней сессии почти половина нашего взвода завалилась на экзамене по высшей математике. К моей большой радости, я не оказался в числе отстающих. Не успел сдать предмет до конца сессии – в отпуск не поедешь, пока не сдашь. Теряешь такие драгоценные дни пребывания дома, с родными и близкими.

В середине осени нам запланировали первый полевой выход – единственный за все время учебы, который я пропустил. Весть ротного о том, что в это время мне следует находиться в учебном центре, я принял с тихой радостью в сердце. До этого на такие большие расстояния мне никогда не приходилось ходить, и, несомненно, страх неизведанного понемногу сверлил меня изнутри. Как потом оказалось, он был совершенно напрасным, так как ходил я достаточно хорошо.

По рассказам однокурсников, дебютный выход оказался очень трудным. На определенном этапе нужно было совершить десятикилометровый марш-бросок, причем в зимних десантных куртках и с полной выкладкой. Во время этого выхода произошел трагический случай: одному из курсантов стало плохо, и его пришлось отправить дежурным транспортом в санчасть. Непосильная нагрузка привела к тому, что у него начали отказывать внутренние органы. Разумеется, позже он был отчислен по состоянию здоровья. Поговаривали, что его родители хотели привлечь командование училища к ответственности, но у них ничего не вышло. Документ, выданный гражданской поликлиникой, о том, что на момент поступления парень был совершенно здоров, конечно, имелся. Все вопросы – к врачам, выдавшим справку.

Хорошо помню свой первый День ВДВ – второго августа 1987 года. Он проходил на территории учебного центра. Курсанты старшего курса подготовили показательные выступления по рукопашному бою, так называемую «показуху». Демонстрация была впечатляющей. Подобное в те времена редко где удавалось увидеть. Да и по нынешним меркам некоторые номера соответствовали по уровню цирковым – возможно, даже мирового масштаба. На этом мероприятии я познакомился с одним солдатом, принимавшим в нем, наряду с курсантами, непосредственное участие. Задал ему традиционный при знакомстве военнослужащих срочной службы вопрос: сколько он прослужил? Его ответ меня ошарашил: «Семь лет». Парень выглядел совсем молодым, непохожим на сверхсрочника, к тому же он был простым рядовым. Оказалось, что он являлся «сыном полка». В РВДКУ существовала практика брать на воспитание мальчиков-сирот. Они после школы не валяли дурака, как многие сверстники, а служили в оркестре училища и проживали в казарме. Их обучали игре на каком-нибудь духовом или ударном инструменте. Они так же, как все, ходили в наряды по роте и, вообще, становились полноправными членами военного оркестра. Поблажек по малолетству им никаких не делали, скорее наоборот. Только в двадцатилетнем возрасте они могли закончить службу и уволиться из рядов Вооруженных сил.

Что еще рассказать про первый курс? Все, что смог, вспомнил. Напишу-ка я, как он для меня закончился. Мое убытие в отпуск притормозили на целую неделю. Такое происходило в двух случаях: если сдал не все экзамены или зачеты, а также «по залету». Последних в шутку называли «политическими». Такая, знаете ли, «гримаса» того времени. Я, как вы, очевидно, догадались, оказался в «политических». Учился я хорошо. По крайней мере, не помню, чтобы я сдал на два балла какой-то предмет. Пересдавать приходилось – один раз, чтобы, наоборот, неделю к отпуску добавили. Тем, кто заканчивал сессию на отлично и по всем остальным предметам имел пятерки, к отпуску плюсовали неделю. Три дня – когда в табеле восемьдесят процентов отличных оценок, если не ошибаюсь, а остальные – «хорошо»; опять же при условии, что сессия сдана на отлично.

Быть «политическим» вдвойне обидно, так как можно было угодить в эту категорию за сущую ерунду, особенно если она приключалась накануне отпуска. Те, кто думает, что не уехавшие на каникулы жили эти дни вольготно, глубоко заблуждаются. Само собой, в нагрузку давалась какая-то работа. Из-за чего я в этот раз попал в немилость? В общем-то, ни из-за чего – неправомерно «репрессирован». Хотя это, наверное, чисто субъективно. Расскажу о причинах в другой главе, а может, вообще в другой раз.

Да что я все о себе да о себе – много чести моей скромной персоне. Наблюдал я в эти грустные дни за такой, на мой взгляд, интересной картиной. В почти пустую казарму вошел полковник в повседневной форме воздушно-десантных войск. Дневальный, как обычно, скомандовал: «Дежурный по роте, на выход!». Не успел подоспевший дежурный сделать доклад, как посетитель жестом прервал его и попросил вызвать одного из курсантов. По команде дневального из расположения выбежал один из немногочисленных залетчиков или двоечников (кто конкретно – неважно). За несколько шагов до старшего офицера он перешел на строевой шаг, чеканя его сильнее, чем обычно, и громко доложил: «Курсант N по вашему приказанию прибыл!». Лицо полковника в этот момент резко изменилось, выражая «гром и молнии». В глазах парня на долю секунды промелькнул испуг. Оказалось, что это отец нерадивого курсанта приехал, чтобы вытащить его из училища в отпуск. Совершенно ясно, что чувствовал он себя в такой ситуации, мягко говоря, некомфортно. Но меня больше удивил не полковник, а его отпрыск, разговаривавший со своим родителем на «вы» и строго по уставу. Напоминает эпизод из легендарного фильма «Офицеры» с суворовцем Ваней Трофимовым, получившим взыскание за опоздание из увольнения, и его высокопоставленным дедом.

Конечно, когда все подразделение убывает в отпуск, а тебя притормозили, смотреть на это довольно грустно. Саня В. с сотоварищами из второго взвода для поддержания боевого духа остающихся придумал такую штуку: прикрепил к двери на выходе из казармы небольшую картонную коробку, на крышке которой было написано: «Окажите посильную помощь тем, кому не повезло!». К ней в качестве первого взноса был прикреплен бумажный рубль, нанизанный на нитку, продетую в иголку. Крепилась эта конструкция на коробке таким образом, чтобы была видна купюра. Покидавшие расположение бросали в коробку мелочь – кто что мог. Дело, как вы понимаете, не в деньгах. Уже вряд ли кто вспомнит, сколько их собрали и на что потратили (скорее всего, на поход в чайную). Но затея запомнилась – от души. Странно, что ни один командир не принял мер, чтобы снять эту картонку. Возможно, вспомнили свои курсантские годы, а может, просто оценили поступок.

Думаю, на этой мажорной ноте следует закрыть тему о первом курсе. Тем более, что самое интересное, по крайней мере, на мой взгляд, впереди.