Четверо из мира без магии

Глава 6

Изумрудные нити и тайна Геры

Рассвет только-только начал золотить шпили Сарона, когда мастер Гамон громко объявил подъем. Сонные и взъерошенные, ребята едва успевали запивать горячим чаем последние куски медовых лепешек. Воздух в доме был пропитан суетой: Гера сновал туда-сюда, укладывая в повозку пузатую бутыль с водой и сверток с провизией, а Гамон то и дело проверял свою большую сумку, бормоча что-то под нос.

Через четверть часа они уже катились по пробуждающимся улицам в сторону Восточных ворот. Город просыпался: торговцы выкатывали лотки, а над пекарнями поднимался аппетитный дым.

У ворот стражник в тяжелом панцире лениво преградил им путь, но, узнав мага, отошел в сторону.

— Снова в путь, мастер Гамон?

— Едем к трактиру, — не моргнув глазом, ответил маг. — Родственники с дальнего кордона передали кое-какой скарб, нужно забрать, пока хозяин «Коряги» не решил, что это ничейное имущество.

Стражник понимающе хмыкнул и махнул рукой, разрешая проезд. Как только городские стены остались позади, Гамон обернулся к ребятам.

— Слушайте внимательно, — произнес он, перекрывая скрип колес. — Я попытаюсь отыскать остатки ритуала. Открытие «окна» между мирами — это не просто щель в заборе. Это грубое вмешательство в ткань реальности. Тот участок леса должен до сих пор вибрировать от магического эха, как колокол после сильного удара.

Миша, который в этот момент задумчиво жевал прихваченную со стола горбушку, хмуро отвернулся к обочине:

— Что-то я никакой вибрации не помню, — буркнул он. — Помню только, как земля из-под ног ушла.

— Еще бы ты её почувствовал! — Стас со смешком ткнул друга локтем в бок. — Ты в этот момент был слишком занят своим батоном. У тебя рот был забит так, что даже если бы рядом дракон чихнул, ты бы только громче чавкать стал!

По повозке прокатился дружный смех, даже Миша не выдержал и улыбнулся. Но Гамон оставался серьезным. Он прищурился, глядя на темнеющую впереди стену леса.

— Смех — это хорошо, — негромко сказал он. — Но помните: с лесом шутки плохи. Это не просто куча дров. У него есть воля. Если Лес не захочет, чтобы мы нашли то место, мы будем кружить вокруг него до конца своих дней, даже если ваша удочка-маяк будет стоять прямо перед нашим носом.

Стас во все глаза смотрел по сторонам, надеясь снова увидеть кавалькаду рыцарей в сверкающих доспехах, но дорога была пустынна. Лишь крупная золотистая пчела размером с добрый грецкий орех с гулом пронеслась над их головами, заставив всех пригнуться, и скрылась в густой траве.

Через час пути впереди показалась знакомая крыша таверны, покрытая древесной корой. Гамон решил не рисковать и свернул в густые заросли кустарника, не доезжая до опушки.

— Поступим так, — распорядился маг, соскакивая на землю. — Михаил и Стас останутся здесь. Повозка — наша единственная связь с городом, и я не хочу, чтобы какой-нибудь проезжий торговец или, того хуже, гоблинец решил, что она брошена. Охраняйте её и не высовывайтесь.

Миша мгновенно насупился: возможность вернуться домой трещала по швам. Лена и Виктор переглянулись — им тоже было не по себе. Оставив друзей у повозки, Гамон и ребята двинулись к опушке.

Лена уверенно вела их вперед, её память, натренированная школьными уроками, четко зафиксировала ориентиры. Как только они миновали трактир и вошли под сень исполинских деревьев, мир изменился. Теперь лесные великаны воспринимались иначе. Они больше не казались просто огромными растениями. В их неподвижности чувствовалась скрытая угроза, а в шорохе листвы высоко над головой Виктору слышались шепотки на языке, который был старше самой магии. Деревья словно следили за ними, провожая тяжелыми, немигающими взглядами дупел, и воздух вокруг начал заметно густеть, становясь прохладным и колючим, как перед грозой.

— Мы близко, — прошептала Лена, указывая на просвет между двумя корявыми стволами. — Я чувствую... кажется, это там.

Лена потерянно ходила между исполинскими соснами, чьи верхушки терялись в рыжем утреннем тумане. Её розовое платье, теперь безнадежно испачканное хвоей и соком растений, казалось ярким, тревожным пятном на фоне мшистых стволов.

— Где же она? — шептала девочка, и в её голосе дрожали слезы. — Я точно помню это дерево! Вот оно, самое кривое, похожее на скрюченный палец. И вот куст колючего терновника...

Мастер Гамон стоял рядом и следил за Леной. Его лицо было сосредоточенным, а ноздри подергивались, словно он пытался уловить запах, невидимый для обычного человека. Виктор крутил головой, но лес казался ему бесконечным лабиринтом из одинаковых сосен-близнецов. В этом месте время будто застыло, и даже птицы здесь не пели, опасаясь нарушить тяжелую, ватную тишину.

— Стойте! — вдруг выдохнула Лена, падая на колени у корней массивного дерева. — Вот она...

В густой рыжей хвое лежало бамбуковое удилище. Оно выглядело жалко и сиротливо, словно выброшенная на берег щепка. Лена схватила его, но тут же охнула.

— Поплавка нет! Мой большой красный поплавок... его кто-то сорвал! И посмотрите на леску!

Леска была превращена в чудовищный, безумный клубок узлов. Казалось, кто-то невидимый и очень злой долго и яростно терзал её крошечными когтями.

— Очень любопытно, — негромко произнес Гамон, опускаясь рядом. Он не прикоснулся к удочке, а лишь осторожно провел над ней ладонью. — Здесь явно кто-то побывал. И этот «кто-то» очень не хотел, чтобы маяк остался целым. Значит, именно у этого ствола разверзлось ваше «окно»?

— Если удочку не перетащили в сторону, то да. — Виктор указал на едва заметное отверстие в почве. — Да, у этого дерева она стояла. Удочку просто отбросили в сторону.

Гамон кивнул и извлек из складок своей мантии небольшой, идеально круглый камешек угольно-черного цвета. Он с силой вдавил его в податливую землю прямо у корней. Камень на мгновение вспыхнул тусклым фиолетовым светом и погас, сливаясь с грязью.

— Теперь мы найдем это место даже в самую глухую полночь, — пробормотал маг. — А теперь... отойдите-ка назад. Нам нужно проявить тени прошлого.

Он достал свою палочку — длинный, узловатый прут из темного дерева, напоминающий корень старого дуба. Сначала он начал медленно вращать ею над головой, описывая широкие круги. Воздух в этом кольце внезапно потяжелел и приобрел странный, маслянистый оттенок. Виктор почувствовал, как во рту появился металлический привкус, а волоски на руках зашевелились от статического электричества. Затем Гамон извлек из кошеля горсть сверкающего порошка, похожего на толченое серебро, и резко подбросил его вверх. Пылинки не упали на землю. Вместо этого они зависли в воздухе, медленно закручиваясь в воронку прямо перед стволом дерева.

— Ну-ка, ну-ка... — Гамон замер, закрыв глаза.

Внезапно серебряная пыль начала хаотично дергаться. Она выстраивалась в ломаные линии, которые тут же рассыпались, словно их сдувал невидимый сквозняк. Гамон резко протянул свободную руку в центр этой воронки, и его пальцы судорожно скрючились.

— Ох! — выдохнул он, отступая на шаг. Его лицо мгновенно побледнело.

— Что? Что вы почувствовали? — в один голос спросили ребята.

— Холод, — Гамон потер кончики пальцев, которые заметно дрожали. — Но не тот холод, что приносит зима. Это был холод пустоты. Место до сих пор... кровоточит. Знаете, это похоже на то, как если бы кто-то вырвал кусок живой ткани, и на его месте осталась дыра, которая никак не затянется. Он снова посмотрел на кружащуюся пыль. Теперь в ней отчетливо проступили три тонкие, едва заметные нити ярко-изумрудного цвета. Они тянулись от земли вверх и таяли в воздухе на высоте человеческого роста.

— Видите эти нити? — голос мага стал торжественным и пугающим. — Это остатки магических пут. Проход не просто открылся сам по себе. Его прорезали. И тот, кто это сделал, обладал силой, от которой у меня до сих пор зубы ноют: это не случайность, дети. Кто-то в нашем мире может открыть проход по своей воле, и нам надо его найти.

Лена зябко обхватила себя за плечи:

— А сейчас мы сможем вернуться через эти нити?

Гамон печально покачал головой, и серебряная пыль, потеряв опору, осыпалась на хвою обычным серым пеплом.

— Сейчас нет. Это лишь эхо. Чтобы снова открыть дверь, нужен ключ или та же сила, что её создала. Но теперь я знаю главное — это место «помнит» ваш мир. И если мы дождемся правильного часа...

Лес провожал их недружелюбным шепотом листвы. Гамон шел впереди, его широкие плечи казались еще массивнее под тяжелым плащом, а Лена и Виктор плелись следом, едва переставляя ноги. Воздух между ними словно застыл, превратившись в густой, липкий туман, сквозь который было больно даже дышать, не то что говорить. Каждое слово сейчас казалось бы фальшивым и лишним, ведь горькая правда и без того стояла у них в горле комом.

Когда они вышли к опушке, где их ждала повозка, Миша и Стас мгновенно вскочили на ноги. В их глазах светилась хрупкая, отчаянная надежда.

— Что-нибудь нашли? — не выдержал Михаил.

— Место нашли и пометили, — Гамон на мгновение замедлил шаг, затем достал сверток с едой. — Теперь найдем, когда отыщем мага, который открывает проход. Давайте поедим.

Обратный путь в город прошел в абсолютной, звенящей тишине, которую нарушал лишь мерный скрип колес по неровной дороге да сухой стук копыт. Никто не решался поднять глаз. Миша невидящим взором смотрел на проплывающие мимо силуэты домов, Виктор до боли сжимал кулаки, а Лена куталась в плащ, чувствуя, как внутри неё разрастается ледяная пустота. Мысль о том, что они могут навсегда остаться в этом чужом, причудливом и порой пугающем мире, больше не казалась просто страшной сказкой. Она поселилась в повозке вместе с ними — невидимый, тяжелый пассажир, который нашептывал каждому: «Вы здесь чужие. И вы застряли».

Казалось, то гнетущее чувство безысходности, которое они привезли с собой из леса, должно было надолго отравить им жизнь. Но юность и магия взяли свое. Первая неделя в Сароне промелькнула для ребят, как одно длинное, пестрое и невероятно странное сновидение, вытеснив страхи повседневными заботами.

Город, который поначалу казался пугающим лабиринтом, постепенно начал раскрывать свои тайны, хотя за каждой открытой дверью неизменно обнаруживались еще две запертые.

Дом мастера Гамона стал для них чем-то вроде крепости. Отношения с Герой, который в первый день смотрел на них так, словно они собирались украсть его любимую ложку, неожиданно потеплели. Оказалось, что угрюмость ученика была вызвана вовсе не скверным характером, а обыкновенным страхом. Гера до смерти боялся, что Гамон, очарованный «Гостями», решит заменить своего нерасторопного помощника кем-то из них.

Но когда он увидел, с каким искренним недоумением Стас смотрит на простейшее заклинание очистки котла, его сердце оттаяло. Вскоре они уже вместе драили полы и сортировали сушеные коренья, весело переругиваясь.

Их будни превратились в удивительную смесь домашней рутины и магических открытий. Каждое утро Миша отправлялся за свежим хлебом к местному пекарю. Между ними возникла та редкая духовная связь, которая возможна только между двумя людьми, одинаково сильно влюбленными в хрустящую корочку.

Пекарь, дородный мужчина с вечно припорошенными мукой бровями, сразу признал в Мише истинного ценителя. Всякий раз, когда мальчик забирал корзину с ароматным хлебом, пекарь заговорщицки подмигивал и протягивал ему «испытательный образец» — горячий кулич с изюмом или сдобную улитку с сахаром. Миша шел обратно не торопясь, с видом дегустатора королевской кухни, смакуя каждый кусочек.

Стас, ведомый своим неутомимым духом авантюризма, всё свободное время проводил у дворцовых ворот. Он мог часами наблюдать, как меняется караул и звенят доспехи, вдыхая запах разогретого металла и лошадиного пота. Еще его главной страстью стала кузня гнома Тима. Тим был невероятен: его молот в полете казался легким, как птичье перо, но когда он опускался на наковальню, казалось, что содрогается сам фундамент города.

Тул, сын кузнеца, по-прежнему хмурился при виде ребят, но в присутствии отца — существа сурового и молчаливого — не смел даже пикнуть, лишь яростно раздувал мехи.

Виктор обнаружил в себе страсть к созерцанию. Пока Гера, пыхтя от усердия, смешивал мази под строгим взглядом Гамона, Виктор устраивался на высоком табурете в углу лаборатории. Его завораживало, как прозрачная жидкость в колбе вдруг становилась изумрудно-зеленой, а затем начинала светиться мягким лимонным светом. Иногда мастер Гамон разрешал ему мешать варево, строго наставляя: «Только по часовой стрелке, Виктор! Иначе мы рискуем превратить этот дом в огромную тыкву».

Лена, несмотря на свои вечные ворчания по поводу неудобных юбок и длинных подолов, которые так и норовили зацепиться за каждую корягу, стала душой их маленькой компании. Именно она первой узнала историю Геры.

Однажды вечером, когда они вместе чистили картошку в кухне, залитой теплым светом масляных ламп, Гера разговорился. Его судьба была типичной и печальной для этого мира: в десять лет у него в День Выбора обнаружили дар к магии, но его отец, старый фермер, считал волшебство «бесовской забавой» и запретил сыну учиться.

Лишь спустя несколько лет, когда дар Геры начал проявляться сам по себе, отец сдался. Но тут вмешалась бюрократия: королевский канцлер решил, что мальчик перерос возраст для начала обучения магии и государству нужнее фермеры, чем посредственные маги, и отказал Гере в обучении в Академии. Гамон, случайно оказавшийся на том Дне Выбора, увидел в глазах мальчика искру таланта и забрал его к себе вопреки всем указам.

Вечера же проходили в длинных беседах за ужином. Мастер Гамон засыпал ребят вопросами об их мире.

— Электричество? — переспрашивал он, качая головой. — Значит, вы ловите молнии в проволоку и заставляете их светить в стеклянных шариках? Поразительно... варварски, но поразительно!

А когда Лена рассказала о школах, где учатся абсолютно все дети — и мальчики, и девочки, — Гера и вовсе замер с открытым ртом:

— Все? — прошептал он. — И никто не проверяет их таланты перед этим? Вы просто... учите всех подряд? Это либо величайшая мудрость, либо полнейшее безумие.

Неделя подходила к концу. Сарон стал привычным, но ожидание Дня Выбора висело в воздухе, как тяжелая грозовая туча. Ребята чувствовали: спокойные дни заканчиваются. Завтра им предстояло предстать перед судьбой, которая могла либо открыть им двери во дворец, либо отправить на окраины этого странного мира.

Глава 7

Начало Дня Выбора и испытание магов

В это утро ребят пробудил не звон колоколов, а странное, вибрирующее чувство, словно сам воздух в доме Гамона был наэлектризован. Они вскочили с постелей одновременно, будто по невидимому сигналу. Завтрак прошел в оглушительной тишине: даже обычно словоохотливый Стас лишь хмуро ковырял ложкой кашу, а Миша, вопреки обыкновению, оставил половину своей лепешки нетронутой.

На вопрос о том, как всё происходит, Гамон твердил, что лучше не знать, так как каждый год что-то меняется. И, если честно, он всегда следил только за испытанием магического таланта, остальное ему было неинтересно. Этим утром он выглядел так, будто не спал всю неделю. Его мантия была вычищена до блеска, а борода аккуратно расчесана, но пальцы, поправляющие мантию, заметно подрагивали.

Когда они наконец вышли за порог, город уже не просто шумел — он гудел, как потревоженный улей. Улицы превратились в бурлящие реки из людей. Сотни горожан, разодетых в свои лучшие праздничные наряды, от скромных шерстяных кафтанов до расшитых шелком камзолов, стекались к Дворцовой площади. Родители крепко сжимали ладони своих детей, чьи лица застыли в выражении торжественного испуга.

Над толпой плыл запах жареного мяса, жженого сахара и какого-то особого, «праздничного» волшебства, от которого в носу приятно покалывало. Когда они вышли на огромную площадь перед замком, у ребят перехватило дыхание. Перед золочеными воротами высился помост, укрытый тяжелым багровым бархатом. В его центре, ослепительно сверкая в лучах утреннего солнца, стоял трон. Он казался отлитым из чистого света, и его спинка, выполненная в виде расправленных крыльев грифона, возвышалась над площадью, словно оберегая город. По периметру площади выстроились нарядные шатры. Торговцы, перекрикивая друг друга, зазывали попробовать «свежие пирожки» и «ледяной нектар», стараясь перещеголять соседей обилием ярких лент и разукрашенных вывесок.

Вдруг над толпой прорезался чистый, пронзительный звук трубы. На помост взошел невысокий человек, чье появление заставило площадь мгновенно затихнуть. Первое, что неизбежно приковывало взгляд любого, кто смотрел на канцлера, была прическа — зрелище, которое невозможно было забыть. Его волосы не просто были причесаны, они представляли собой сложнейшее архитектурное сооружение, настоящий триумф парикмахерского искусства, где каждая прядь была уложена с такой фанатичной точностью, словно от этого зависела судьба государства. Однако поражал не столько блеск или искусность укладки, сколько её масштаб. По объему это сооружение из волос ничуть не уступало самой голове канцлера, создавая странную, почти пугающую симметрию.