Пар-Морок. Хозяин Чёрной Бани
- -
- 100%
- +
— Откуда вы это знаете?
— Читал. В отличие от ротмистра Жихарева, я готовлюсь к своим командировкам.
Калитка подалась со скрипом — долгим, протяжным, похожим на стон. Двор зарос лопухами и полынью. В глубине виднелись хозяйственные постройки: амбар, конюшня и маленькая банька — чёрная, приземистая, с провалившейся крышей. Глеб скользнул по ней взглядом, но ничего не сказал.
Они поднялись на крыльцо. Входная дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы в щель могла пролезть кошка. Или кто-то поменьше.
— Угощение с собой взяли? — спросил Глеб.
Вера кивнула и достала из саквояжа свёрток: чёрный хлеб, щепоть соли в тряпице и маленький глиняный горшочек с топлёным молоком. Всё, как предписывал протокол.
— Хлеб — очень хорошо, — произнёс Глеб. — Соль — правильно. А вот молоко домовые любят не все. Тарас, насколько я знаю, предпочитает табак.
— Табак? — Вера удивлённо моргнула.
— Он старый солдатский домовой. Раньше здесь жил отставной унтер. Видимо, привык.
Глеб достал из кармана кисет с махоркой — он всегда носил с собой два: один для себя, другой для таких случаев. Идея держать в кармане угощение для духов пришла к нему давно, после случая под Вологдой, когда злой овинник едва не спустил с него шкуру только потому, что Северов пришёл с пустыми руками. С тех пор — никаких визитов без подношения.
Они вошли в дом.
Внутри было сумрачно и пыльно. Старая мебель — стол, стулья, покосившийся шкаф — покрыта слоем серого налёта. На стенах — пятна сырости. В углу, под потолком, висели пучки засохших трав. Пахло мышами и чем-то ещё — тонким, неуловимым, похожим на запах тёплой шерсти.
— Дед Тарас, — произнёс Глеб негромко, но отчётливо. — Старший следователь Тайного приказа Глеб Северов. Я пришёл с миром. Принёс угощение.
Он положил на стол хлеб, соль и кисет с табаком. Вера поставила рядом горшочек с молоком и на всякий случай отошла на шаг.
Сначала ничего не происходило. Потом где-то наверху, на чердаке, послышался шорох — лёгкий, как шаги кошки. Затем скрипнула половица. Ещё одна. Шаги приближались, и вот из тёмного угла, откуда-то из-за шкафа, показалась фигура.
Домовой был мал ростом — не выше пятилетнего ребёнка, но сложением напоминал старика, прожившего долгую и трудную жизнь. Одет в подпоясанную верёвкой рубаху неопределённого цвета. Босые ноги покрыты густой седой шерстью. Лицо — морщинистое, с крупным носом и глубоко посаженными глазами, которые поблёскивали в полумраке, как два уголька. Борода — длинная, спутанная, с застрявшими в ней крошками хлеба и какой-то трухой.
Он подошёл к столу, деловито обнюхал хлеб, лизнул соль и одобрительно хмыкнул. Потом взял кисет, понюхал табак и просиял.
— Махорка... — голос у него был скрипучий, как рассохшаяся дверь. — Давненько меня махоркой не угощали. Ты, видать, знающий, Северов. Не то что этот... хлыщ в мундире.
— Ты о Жихареве? — спросил Глеб.
— О нём, о ком же ещё, — домовой набил воображаемую трубку табаком, щёлкнул пальцами, и из его ладони вырвался крошечный язычок пламени. Он прикурил и выпустил струйку дыма в потолок. — Явился ко мне три месяца назад, когда только в Еловку приехал. Ни здрасьте, ни поклона. «Я, — говорит, — новый хозяин уезда. Ты, — говорит, — будешь мне служить и докладывать обо всех духах». Представляешь?
— И что вы?
— А что я? Послал его куда подальше. У меня уже был хозяин — купец Тарасов, царствие ему небесное, вот он был человек. А этот — фьють, — домовой издал звук, похожий на плевок. — Пустой. Весь блестит, а внутри — труха.
Вера достала свой блокнот.
— Дедушка Тарас, — начала она, и домовой, услышав «дедушка», приосанился. — Расскажите, пожалуйста, что случилось второго сентября. В Чёрной бане. Вы знаете что-то про это?
Тарас замолчал. Он затянулся махоркой и долго молчал, глядя куда-то в стену.
— Плохое дело, — проговорил он наконец. — Очень плохое.
— Там были люди Жихарева. И фельдшер, и солдаты. Что они делали?
— Не просто люди, — домовой понизил голос. — Фельдшер этот... он колдун. Не из диких, деревенских, а учёный. С книгами. С приборами. Он знал, что делает.
Глеб и Вера переглянулись.
— Что именно он делал? — спросила Вера.
— Он пытался взять Камень.
В комнате повисла тишина. Даже мыши затихли.
— Камень-Алатырь? — уточнил Глеб.
— Осколок его. Сам-то Камень — в Нави, на дне Мёртвого моря. А здесь, в Чёрной Бане, — его осколок. Этот осколок Банник тысячу лет как зеницу ока бережёт. Это замок на Вратах, понимаешь? Если Камень вынуть, Врата откроются. И тогда...
Домовой не договорил. Он подошёл к окну и выглянул на улицу.
— Вы говорили с Ним? — спросил Глеб.
— Говорил, — Домовой вернулся к столу. — На Совете. Четыре дня назад. Он был в ярости. Сказал, что люди нарушили Договор и заплатят. Сказал, что больше не будет Хранителем. Сказал, что теперь он — Судья.
— Но ведь он убивает невиновных!
— Невиновных? — Тарас усмехнулся. — Те трое на Крапивной... Знаешь, кто они? Солдаты из отряда Жихарева. Те самые, что ходили в Чёрную Баню. Они выжили там, но Банник их пометил. Они думали сбежать, спрятаться в городе. Не вышло.
Глеб задумался. Это меняло дело. Банник не нападал на случайных людей — он методично уничтожал тех, кто участвовал в налёте.
— Значит, остался один — сам Жихарев. И фельдшер.
— Фельдшер тоже живой, — кивнул Тарас. — Пока. Но это вопрос времени. Банник не остановится, пока всех не накажет. Он теперь как... как машина. Идёт по следу. И горе тому, кто встанет у него на пути.
Вера захлопнула блокнот.
— Это же решение! Мы должны найти фельдшера. Он — ключ ко всему. Если понять, что именно он делал в Бане, может быть, удастся обратить процесс вспять.
— А Жихарев? — спросил Глеб.
— Жихарев — политик. Ему нужна война. Мёртвый Банник — это повышение. Мёртвый фельдшер — это устранение свидетеля. Вы сами сказали: он врёт.
— Умная девочка, — одобрительно крякнул Домовой. — Сразу видно — не из Приказа.
— Мы можем поговорить с Банником? — спросил Глеб. — Напрямую?
Тарас помолчал. Он докурил трубку, выбил пепел в ладонь и растёр его между пальцами.
— Можешь, — сказал он наконец. — Ты — особый случай, Северов. Таких, как ты, Банник чует за версту. Вы с ним одной крови.
— Что вы имеете в виду?
— Помеченный ты. Он тебя пометил, давно ещё, мальчишкой. Я чую. Все духи чуют. Для нас ты наполовину свой. Может, поэтому он тебя выслушает. А может, сразу убьёт, чтобы не мучился. Тут уж как тебе повезёт.
Вера смотрела на Глеба. Он чувствовал её взгляд — изучающий, цепкий. Она словно впервые увидела его по-настоящему и теперь пыталась понять, кто сидит перед ней: человек, жертва или орудие.
— Я должна пойти с вами, — сказала она.
— Нет.
— Глеб... Господин Северов. Я учёный. Я имею право наблюдать за всем этим.
— А я имею право не брать вас туда, где вас убьют, — он поднялся. — Спасибо, дед Тарас. За сведения и за совет.
— За махорку спасибо, — отозвался Домовой. — Заходи ещё, Северов. С тобой интересно. И барышню приводи. Только в другой раз — с пирогами. Молоко я, честно говоря, не очень.
— Я учту, — улыбнулась Вера.
Когда они вышли на крыльцо, солнце уже клонилось к закату. Длинные тени от домов пересекали Базарную площадь, как трещины на старом зеркале. В воздухе пахло дымом — где-то топили печи.
— Что теперь? — спросила Вера.
— Теперь — Серебряные Ключи, — Глеб закурил. — Завтра, на рассвете. Сегодня уже поздно. Время Банника — ночь.
— А как же фельдшер?
— Вы правы, — Глеб выпустил дым в темнеющее небо. — Фельдшер — ключ. Но не к тому, как успокоить Банника. А к тому, что на самом деле произошло в Бане. Жихарев сказал, что фельдшер выжил. Значит, он где-то в Еловке. Надо найти его раньше, чем это сделает Банник. Или раньше, чем Жихарев прикажет его закопать.
Он повернулся к Вере.
— Вы когда последний раз спали?
— В поезде. Немного.
— Тогда идите в гостиницу. На Базарной площади есть номера для приезжих. Снимите комнату и отдохните. Увидимся с вами утром.
— А вы?
— А я ещё немного поработаю.
Он развернулся и зашагал в сгущающиеся сумерки, не прощаясь.
Вера смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в тени колокольни. Потом вздохнула, подхватила саквояж и направилась к тусклой вывеске «Номера».
Ей предстояла долгая ночь — не для сна, а для размышлений. О человеке со шрамом. О духе, который объявил войну. И о том, как наука может объяснить то, что отказывается понимать разум.
За спиной у неё, в заброшенном купеческом доме, домовой Тарас смотрел в окно на улицу и качал головой. Он знал больше, чем сказал. Как все духи, он не лгал, но и всей правды не открывал.
Правда была опасной.
И она уже ползла по Глухоморью, как пар из треснувшей печи.
Глава 2. Чужая кровь
(Еловка, ночь с 12 на 13 сентября 1908 года)
Ночь в Еловке наступала быстро, как захлопнувшаяся крышка гроба.
Глеб вышел на Базарную площадь, когда последняя полоска заката ещё тлела над крышами, но уже через четверть часа тьма сгустилась до такой плотности, что даже фонари у трактира казались не источниками света, а жёлтыми дырами, прогрызенными в чёрном сукне. Он закурил и остановился, прислушиваясь.
Город звучал иначе, чем днём. Дневные звуки — гомон толпы, скрип телег, лай собак — уступили место ночным: дальнему вою, шороху в подворотнях, стуку ставней, которые раскачивал ветер. Глухоморье дышало, и дыхание это было неровным, больным.
«Время Банника — ночь», — напомнил себе Глеб.
Глеб не сказал Вере всей правды. Он и не собирался ждать до рассвета. Промедление в таких делах стоило жизней, и Глеб знал это лучше многих. Если фельдшер ещё жив — каждая минута работала против него. Если мёртв — каждая минута работала против улик.
Путь его лежал не в гостиницу и не в отделение Приказа, а на Прядильную улицу, где, по словам Михеича, располагалась городская больница. Вернее, то, что местные называли больницей за неимением лучшего описывающего слова.
В кармане у Глеба лежали две вещи, которые он взял у Домового: знание о том, что фельдшер выжил после Чёрной Бани, и адрес. Оставалось только надеяться, что он не опоздал.
Он двинулся в темноту, и тени сомкнулись за его спиной, как вода над утопленником.
Перед ним встало здание. Больницей это заведение называли исключительно из вежливости. Одноэтажный барак с облупившейся штукатуркой притулился к оврагу на окраине Прядильной, как пьяный, боящийся упасть. Над входом покачивалась керосиновая лампа под жестяным колпаком. Стёкла в двух окнах из трёх были выбиты и заколочены досками. Изнутри не доносилось ни звука.
Глеб толкнул дверь.
В нос ударил запах — карболка, застарелая кровь, прелые бинты и что-то ещё, сладковатое и тошнотворное. В полумраке угадывались ряды коек, сдвинутых к стенам. На одной, в дальнем углу, лежал человек — неподвижный, укрытый серым одеялом до подбородка.
— Фельдшер? — негромко позвал Глеб.
Человек не ответил.
Глеб подошёл ближе. Мужчина лет пятидесяти — с измождённым, серым лицом и заострившимся носом. Он дышал часто и поверхностно, как дышит загнанная лошадь. На спинке кровати висела жестяная табличка с фамилией: «Корнеев И. А.».
— Корнеев, — повторил Глеб, присаживаясь на корточки рядом с койкой. — Фельдшер Корнеев, вы меня слышите?
Глаза мужчины дрогнули. Он с трудом сфокусировал взгляд на посетителе. Его губы шевельнулись, но вместо слов вырвался только сип.
— Я из Тайного Приказа. Старший следователь Северов. Мне нужно знать, что произошло второго сентября в Чёрной Бане.
При слове «Чёрная Баня» фельдшер вздрогнул. Его тело напряглось, и он попытался приподняться, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть оторвать голову от подушки.
— Не... — просипел он. — Не говорите... Он услышит...
— Кто услышит? Банник?
— Нет... — фельдшер закашлялся. — Он... он уже здесь...
Глеб похолодел. Он резко обернулся.
В дверном проёме никого не было. В окнах — только темнота и доски. Но воздух в помещении вдруг стал тяжелее, плотнее, и Глеб почувствовал то, что чувствовал всегда, когда рядом находилась нечисть: холод в кончиках пальцев и лёгкий звон в ушах. Его дар «Зеркала» включался сам собой — верный признак того, что рядом кто-то есть. Кто-то нечеловеческий.
— Где он? — спросил Глеб. — Где Жихарев?
— Не Жихарев... — фельдшер вцепился в рукав Глеба костлявой рукой. Пальцы у него были холодные и липкие, как у покойника. — Тот... другой. Из Бани. Он приходит по ночам. Стоит у окна. Смотрит. Ждёт. Я пытался уехать, но ротмистр приказал запереть меня здесь. Сказал: «Ты — приманка».
— Приманка для Банника?
— Нет... — Корнеев облизнул пересохшие губы. — Для вас.
Фельдшер снова зашёлся в кашле. На этот раз на его губах выступила кровь — чёрная, вязкая, пахнущая болотом. Глеб видел такое однажды, под Архангельском, когда Водяной отравил колодец. Это была мёртвая вода. Медленный яд, который убивает человека изнутри, превращая кровь в слизь, а плоть — в гнилое месиво.
— Чем вас поили? — спросил он резко.
— Жихарев... приказал... — фельдшер говорил всё тише, слова давались ему с трудом. — Для моего же блага, сказал. Это защитит... от Него. Но я... я уже мёртвый, Северов. Мёртвый уже неделю. Просто ещё не лёг.
Глеб сжал кулак. Жихарев травил собственного подчинённого, чтобы замедлить его смерть и использовать как наживку. Мёртвая вода убивает медленно, и, пока жертва жива, Банник не может до неё добраться: яд создаёт что-то вроде экрана, отталкивающего духов.
— Зачем Жихареву приманивать меня? — спросил Глеб.
— Вы... вы нужны ему. Чтобы открыть Врата.
— Что?
— Осколок... — Корнеев задышал часто, прерывисто. — Он не просто камень. Он — ключ. Но ключ не работает без... без «Зеркала».
Глеб замер. «Зеркало». Так называли его дар в Приказе. Способность отражать духов, видеть их суть, быть «своим» среди них. Он всегда считал это проклятием, уродством, которое отрезало его от нормальной жизни. А теперь выяснялось, что это ещё и ключ к Вратам Нави.
— Откуда Жихарев знает про мой дар?
— Не он... — фельдшер закатил глаза. — Это всё... Это всё он. Тот, из Нави. Он знает о вас. Он ждал вас. Он...
Корнеев не договорил. Его тело выгнулось дугой, глаза широко раскрылись, уставившись в потолок с выражением запредельного ужаса. Из горла вырвался последний вздох — долгий, свистящий, — и Глеб увидел, как из приоткрытого рта поднимается тонкая струйка пара.
Пар заклубился над койкой, обретая смутные очертания. На мгновение Глебу показалось, что он видит лицо — не Банника, а кого-то другого, старшего, страшного. Лицо с пустыми глазницами и ртом, растянутым в беззвучном крике.
А потом всё исчезло.
Глеб остался один в пропитанной смертью комнате. Он постоял немного, глядя на тело. Потом перекрестился — привычка, оставшаяся с детства, когда он ещё верил, что крест помогает защититься от нечисти. Он не верил в это уже давно. Но привычка осталась.
Фельдшер Корнеев был мёртв окончательно. Но перед смертью он успел сказать достаточно, чтобы превратить расследование в нечто гораздо более зловещее. «Тот, из Нави». Не Банник. Кто-то другой. Кто-то, кто знал о даре Глеба и ждал его в Глухоморье.
Глеб осмотрел комнату. Под койкой стоял саквояж — кожаный, с медными застёжками, совсем как у Веры, только более потрёпанный. Он открыл его.
Внутри лежала тетрадь в коленкоровом переплёте, исписанная убористым, нервным почерком. Дневник фельдшера Корнеева. И ещё — стеклянная колба, заткнутая притёртой пробкой. В колбе плескалась жидкость — чёрная, маслянистая, переливающаяся в скудном свете лампы. Мёртвая вода. Та самая, которой Жихарев поил фельдшера.
Глеб взял и то, и другое.
Он вышел из больницы, не оглядываясь.
Ночь стала ещё темнее.
Вера не спала.
Номер, который она сняла в гостинице «Еловка», представлял собой узкую комнату с железной кроватью, колченогим столом и умывальником, из крана которого текла ржавая вода. Обстановка не располагала к отдыху, да Вера и не искала его. Едва за ней закрылась дверь, как она поняла: спать этой ночью не придётся.
Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.
Она зажгла керосиновую лампу, разложила на столе свои записи и попыталась систематизировать то, что им удалось узнать за день. Но мысли путались. Перед глазами стояло лицо умирающего фельдшера, которого она никогда не видела, но представляла себе в деталях — измождённое, серое, как у человека, приговорённого к смерти не судом, а чем-то более древним и неумолимым.
«Тот, из Нави», — сказал Тарас. Вернее, не сказал, но дал понять. И Глеб это тоже понял. За всеми событиями в Глухоморье стоял не просто оскорблённый дух, а что-то иное. Что-то, что использовало гнев Банника в своих целях.
Вера достала из саквояжа тетрадь с выписками из архивов Императорской Академии. Ещё в Петербурге, готовясь к командировке, она подняла все доступные материалы по Глухоморью. Их оказалось до обидного мало: несколько этнографических заметок середины прошлого века, пара донесений Тайного Приказа с грифом «секретно» и одна монография — та самая, профессора Холмогорова, которую она упоминала в разговоре с Глебом.
Холмогоров писал о Глухоморье как о «зоне аномальной духовной активности». Он утверждал, что здесь, в глухих лесах и болотах, сохранились духи дохристианской эпохи — те, кого в других губерниях давно вытеснили домовые-служаки и ручные овинники. Здесь же обитали те, кого Холмогоров называл «дикими»: Леший, Водяной, Полудница и, главное, Банник.
«Банник Глухоморья, — писал профессор, — представляет собой уникальный случай. В отличие от прочих банных духов, которые обычно являются младшими служебными сущностями, глухоморский Банник обладает чертами божества первого порядка. Он — Хранитель Врат, и в этом качестве он старше самого Пакта. Есть основания полагать, что он был призван в наш мир задолго до Крещения Руси и первоначально выполнял функции стража на границе между Явью и Навью».
Далее шло примечание, которое Вера обвела карандашом ещё в Петербурге, но только теперь начинала понимать его истинный смысл:
«По некоторым данным, Врата в Навь, охраняемые Банником, не являются единственным проходом между мирами. Существует гипотеза о том, что из Нави в Явь может проникать некая сущность, которую древние славяне именовали Мороком. Морок не является духом в привычном понимании — это, скорее, сила, способная вселяться в других существ и влиять на их волю. Некоторые исследователи отождествляют Морока с Чернобогом, однако надёжных подтверждений этой теории нет».
Морок.
Вера отложила карандаш.
Если Холмогоров прав, то за гневом Банника стоял не сам Банник, а Морок — древняя тёмная сила, способная подчинять себе даже таких могучих духов. И если Морок действительно проник в Глухоморье из Нави, то всё, что происходило сейчас — убийства, война, ультиматум, — было лишь прелюдией. Началом чего-то гораздо более страшного.
Но как это доказать?
Она встала и подошла к окну. За стеклом чернела ночь, и в этой черноте Вера разглядела слабый огонёк. Кто-то шёл по Базарной площади с фонарём. Она присмотрелась — Жихарев? Или кто-то из его людей?
Вера колебалась недолго. Любопытство, которое всегда было её главной движущей силой, пересилило осторожность. Она накинула плащ, сунула в карман блокнот и маленький перочинный нож — единственное оружие, которое у неё было, — и выскользнула из номера.
Ночная Еловка встретила её тишиной и холодом.
Она шла быстро, стараясь держаться в тени домов. Впереди маячил огонёк — его носитель уже подходил к зданию Приказа. Вера ускорила шаг.
У крыльца она увидела то, что заставило её остановиться.
Дверь Приказа была открыта. И не просто открыта — сорвана с петель. Тяжёлая дубовая створка валялась на земле, расколотая пополам, словно кто-то выбил её изнутри одним чудовищным ударом. На ступенях темнели пятна — свежие, ещё не успевшие впитаться в дерево.
Кровь.
Вера поднялась на крыльцо, стараясь не наступать на пятна. Внутри здания было темно, только где-то в глубине горел всё тот же фонарь. Она вошла.
В коридоре первого этажа всё было перевёрнуто вверх дном. Стеллажи с бумагами опрокинуты. На стенах — следы когтей, глубокие, оставившие борозды в штукатурке. Глеб видел такие следы раньше: их оставляли утопленники Водяного. Что ж, похоже, Водяной тоже решил вмешаться. Почуял запах крови и хаоса. Это усложняло дело. И тишина. Глубокая, неестественная тишина, какая бывает в доме, откуда только что вынесли покойника.
— Есть кто живой? — тихо позвала Вера.
Никто не ответил.
Она прошла дальше, в комнату дежурного. Здесь было светлее: фонарь стоял на столе, и при его свете Вера увидела тело. Рядовой, один из тех, что встречали их днём. Он лежал на полу, раскинув руки, и его лицо было застывшей маской ужаса. Но страшнее всего было другое: он был цел. Ни ран, ни крови. Просто мёртв, словно кто-то вынул из него жизнь, оставив оболочку.
Совсем как те трое на Крапивной.
Вера присела над телом и осторожно прикоснулась к его шее. Кожа была холодной, но не ледяной — смерть наступила, возможно, час назад, может, меньше. Никаких отметин. Никаких следов.
Кроме одного.
На тыльной стороне ладони покойного она заметила пятно — тёмное, почти чёрное, похожее на ожог. Она поднесла фонарь ближе и вздрогнула: это был не ожог, а знак. Тот самый угловатый символ, что она уже видела на ленте веничка, найденного Глебом на Крапивной.
Знак Нави.
— Вот вы где, барышня.
Вера резко обернулась.
В дверях стоял Жихарев. Он был без мундира, в одной рубашке с закатанными рукавами, и держал в руке револьвер. Но не это испугало Веру. Испугало её выражение его лица — спокойное, почти безмятежное, какое бывает у человека, который принял решение и больше не мучается сомнениями.
— Ротмистр, — она медленно поднялась. — Что здесь произошло?
— Ничего особенного, — Жихарев шагнул в комнату. — Небольшая уборка. Вы же сами советовали мне найти фельдшера. Я нашёл. Точнее, попытался.
— Это были не вы.
— Разумеется, не я. Я всего лишь позволил событиям идти своим чередом. Знаете, в чём разница между хорошим офицером и плохим, Вера? — он говорил почти ласково, как учитель с нерадивой ученицей. — Плохой офицер пытается всё контролировать. Хороший — знает, когда нужно отойти в сторону и дать врагам перегрызть друг друга.
— Вы говорите о Баннике и фельдшере?
— Я говорю о Баннике и вашем друге Северове, — Жихарев улыбнулся. — Сейчас они оба делают именно то, что мне нужно. Банник ищет виновных. Северов ищет Банника. А я... я жду.
— Чего?
— Когда они встретятся. Потому что, когда «Зеркало» встретится с Хранителем, Врата откроются.
Вера смотрела на него и понимала: перед ней не просто карьерист и интриган. Перед ней — человек, который стал орудием той самой силы, о которой писал Холмогоров. Морок уже здесь. Он уже действует. И он использует Жихарева точно так же, как Жихарев пытался использовать фельдшера.
— Вы не понимаете, что делаете, — сказала она тихо.
— Отчего же? Прекрасно понимаю. Я спасаю Империю, — Жихарев поднял револьвер. — А теперь, будьте добры, пройдите в подвал. Вы — ценный свидетель. И, возможно, приманка получше, чем фельдшер.
Вера не двинулась.
— Северов найдёт меня.
— О, я на это очень рассчитываю, — Жихарев почти сиял. — Именно этого я и добиваюсь.
За спиной Веры скрипнула дверь.
Она обернулась, но увидеть того, кто вошёл, не успела: что-то тяжёлое обрушилось на её затылок, и мир погас.
Глеб вышел из больницы и сразу закурил.
Дневник фельдшера он спрятал за пазуху, колбу с Мёртвой водой — в глубокий карман пальто. И то и другое требовало изучения, но не здесь и не сейчас. Сейчас ему нужны были свет, стол и крепкий чай. И тишина, чтобы осмыслить то, что он услышал.
Он двинулся обратно к Базарной площади. Ночь стала совсем глухой — даже собаки умолкли, даже ветер стих. Еловка замерла, как зверь перед прыжком.
«Вы нужны ему, чтобы открыть Врата. Ключ не работает без Зеркала».
Слова фельдшера крутились в голове, и Глеб не мог отделаться от ощущения, что его заманили в ловушку. Нет, не заманили — загнали, как загоняют волка флажками. Кто-то выстроил цепочку событий: экспедиция Жихарева в Чёрную Баню, неудачная кража Осколка, пробуждение Банника, вызов столичного следователя... Его вызов. Глеба Северова. «Зеркала».
Но кто?
Кто в Тайном приказе знал о его даре? Кто мог направить именно его в Глухоморье?
Глеб мысленно перебрал всех, кто имел доступ к его личному делу. Начальник отдела кадров — старый чиновник, никогда не бывавший нигде дальше Петербурга. Куратор из центрального аппарата — сухой, педантичный службист. Директор приказа — генерал-лейтенант Петров, который лично подписал его командировочное предписание.