Излом горизонта

Темпоральные Помпеи, назвал он это, и название легло, и стало чуть легче, как всегда легчает от названного. Только в Помпеях люди были мертвы, и пепел был милосерден: он хоронил. Здесь пепла не было. Здесь не было смерти. Здесь была только длящаяся, вечная, незавершённая нежность — сантиметр между пальцами и щекой, растянутый на вечность.

Виктор пошёл прочь, стараясь не бежать, потому что бежать среди них было бы кощунством, — но к концу площади он всё-таки почти бежал.

Чужой корабль он нашёл на краю города, и это было хуже всего, что он видел до сих пор, хотя он не сразу понял почему.

Корабль был не их. Не той плавной, тянущейся вверх работы, что весь город; он был угловатым, собранным из плоскостей, рёбер и заклёпок, конструкцией, которую Виктор понимал нутром, потому что так строят, когда борются с сопротивлением материалов, а не танцуют с ними; так строят те, у кого металл тяжёл, а тяга дорога. Чужой среди чужого — пришелец в городе пришельцев. И он тоже был пойман: наполовину вмёрзший в ту же неподвижность, накренённый, с распахнутым люком, из которого кто-то так и не вышел — Виктор видел в проёме вытянутую конечность, застывшую на полудвижении, тянущуюся наружу, к воздуху, к бегству, которого не случилось.