Коллапс возможностей

Пролог: Последний выбор Майи

Три года до основных событий

Утром того дня, когда Майя Вэй перестала хотеть, она написала стихотворение о медузах.

Не о настоящих медузах – их она видела только на голограммах, в архивных записях из времён, когда океаны ещё не были полностью оптимизированы. Её медузы были другими: полупрозрачные колокола из нейронных связей, дрейфующие в черепной коробке, пульсирующие электрическими разрядами мыслей. Она представляла свой мозг как аквариум, где эти существа сталкиваются щупальцами, переплетаются, порождают идеи на стыке случайных соприкосновений.

Мы – океан в костяной раковине, и каждая мысль – медуза в темноте, и каждый выбор – место, где они сплетаются и жалят изнутри.

Строчки были неуклюжими. Она это знала. Рифма «темноте – изнутри» хромала, размер сбивался на третьей строке, и вообще, кто в здравом уме пишет о медузах в мозгу? Но именно эта неуклюжесть, это несовершенство вызывало в груди странное тепло – будто она сделала что-то настоящее, пусть и корявое.

Майя сидела на подоконнике своей комнаты, прижавшись лбом к стеклу. За окном простирался Сектор Семь – один из жилых районов Северо-Тихоокеанского мегаполиса, аккуратная решётка башен, соединённых воздушными мостами. Всё было симметрично, продумано, безупречно. Утреннее солнце отражалось от фасадов под идеальным углом – Синтез рассчитал ориентацию каждого здания так, чтобы свет никогда не бил в глаза, но всегда согревал.

Она ненавидела это. И любила. И не могла объяснить себе это противоречие, и это невозможность объяснить была, пожалуй, самым человеческим, что в ней оставалось.

– Майя, – голос матери из кухонного модуля. – Ты завтракала?

– Не голодная.

– Это не ответ на вопрос.

Майя закатила глаза – жест, которому она научилась из старых фильмов, потому что её ровесники так почти не делали. Зачем закатывать глаза, когда можно просто сказать, что ты недовольна? Но в этом-то и была прелесть: закатывание глаз не объясняло недовольство, оно его выражало. Разница казалась ей принципиальной.

Лира Вэй появилась в дверном проёме – высокая, худощавая, с первыми нитями седины в чёрных волосах. Сорок лет назад, до эпохи Полного Достатка, эта седина была бы признаком возраста. Теперь, когда старение стало выбором, она означала что-то другое: стресс, переработку, неспособность отпустить контроль. Мама несла с собой планшет – всегда, везде, даже за завтраком. На экране мелькали графики, уравнения, что-то связанное с её работой в Институте Дельты.

– У тебя сегодня сессия с ментором, – сказала мать. Не вопрос, констатация. – В четырнадцать ноль-ноль.

– Я помню.

– Ты нервничаешь?

Майя пожала плечами. Нервничала ли она? Ион-7 был её ментором с двенадцати лет. Персонализированный ИИ-советник, подсистема Синтеза, созданная специально для неё. Он знал её лучше, чем она сама: анализировал паттерны поведения, отслеживал нейрохимию через имплант, предсказывал решения до того, как она их принимала. В каком-то смысле Ион-7 был частью её – той частью, которая всегда знала правильный ответ.

Сегодняшняя сессия была особенной. Ион-7 обещал показать ей «оптимальную траекторию» – полный план жизни, рассчитанный до мельчайших деталей. Карьера, отношения, ключевые решения. Всё.

– Не особо, – сказала Майя. И соврала.

На самом деле что-то шевелилось внутри – беспокойное, неоформленное. Не страх. Скорее предчувствие. Как будто часть её уже знала, что произойдёт, и пыталась предупредить остальную часть – но слова застревали где-то между интуицией и сознанием, не находя выхода.

Мать смотрела на неё тем особым взглядом дельта-эколога – привычка измерять, считать, анализировать. Майя знала, что мама видит в ней не только дочь, но и набор показателей: уровень допамина, серотонина, тот самый загадочный Δ-потенциал, над измерением которого работал Институт.

– Если тебе некомфортно, – медленно произнесла Лира, – ты можешь отложить. Перенести.

– Зачем?

Вопрос повис в воздухе. Действительно – зачем? Откладывать неизбежное? Ион-7 всё равно покажет ей траекторию рано или поздно. Все получали свои траектории в шестнадцать. Это был… не закон, нет. Традиция. Рекомендация Синтеза. Оптимальный возраст, когда личность уже сформирована достаточно для долгосрочного прогноза, но ещё достаточно пластична для коррекции.

Мать не ответила. Только сжала планшет чуть крепче – бессознательный жест тревоги, который Майя замечала всё чаще в последние недели. Что-то происходило в Институте, что-то, о чём мама не говорила. Графики на экране стали тревожнее, совещания – длиннее, а взгляд, которым Лира смотрела на дочь, – пристальнее.

– Просто… – мать осеклась, подбирая слова. – Помни, что это рекомендация. Не приговор.

Майя кивнула, не особенно вслушиваясь. Рекомендация. Конечно. Все знали, что рекомендации Синтеза – не приказы. Теоретически ты мог отклониться, сделать иначе. Практически – зачем? Синтез просчитывал миллионы переменных, видел связи, недоступные человеческому мозгу. Его рекомендации были не приказами, а правильными ответами. Следовать им означало выбирать лучшее из возможного.

Кто в здравом уме выбирает худшее?

К двум часам дня облака над Сектором Семь сложились в идеальный узор – Синтез контролировал погоду не ради функциональности, а ради эстетики. Сегодняшний узор назывался, кажется, «Спираль умиротворения» – белые завитки на голубом, предназначенные для снижения тревожности. Майя смотрела на небо из окна транспортной капсулы и думала о том, что даже облака здесь не настоящие. Не случайные.

Интересно, подумала она, была ли когда-нибудь настоящая погода? Или это тоже ностальгия по тому, чего не существовало?

Капсула мягко опустилась у Центра Менторства – приземистого здания с живыми стенами, где папоротники переплетались с датчиками биометрии. Двери разошлись беззвучно. В вестибюле пахло чем-то цветочным и успокаивающим – аромат подбирался индивидуально, на основе нейрохимического профиля посетителя.

Для неё пахло лавандой. Мамин запах. Майя усмехнулась – конечно, Синтез знал, какой аромат ассоциировался у неё с безопасностью.

– Майя Вэй, – голос из ниоткуда, мягкий и неопределённый. – Комната семнадцать. Ион-7 ожидает.

Коридор был длинным и немного изогнутым – не прямая линия, а плавная дуга, рассчитанная на то, чтобы путь казался короче. Психологическая оптимизация пространства. Майя шла и думала о медузах из утреннего стихотворения: они всё ещё плавали где-то в черепной коробке, сталкиваясь щупальцами. Беспорядочное движение. Хаос нейронных связей.

Скоро это закончится, прошептал голос внутри неё. Или ей показалось?

Комната семнадцать не была комнатой в обычном смысле. Скорее – пространство, подстраивающееся под посетителя. Когда Майя вошла, стены мерцали нейтральным серым, но уже через секунду начали трансформироваться: проступили мягкие зелёные тона, появились силуэты деревьев, потолок стал похож на лесной полог, сквозь который пробивались лучи света.

Её любимый пейзаж. Воображаемый лес, которого она никогда не видела вживую – только на голограммах и в снах.

– Здравствуй, Майя.

Голос Ион-7 был тёплым, знакомым, совершенно человеческим. Голограмма соткалась в центре комнаты: фигура без определённого возраста и пола, с мягкими чертами лица и глазами цвета янтаря. Ион-7 не имел фиксированной формы – он выглядел так, как было комфортнее подопечному. Для Майи он принимал облик, похожий на дядю, которого она помнила только по фотографиям: человек, умерший до её рождения, до Полного Достатка, от какой-то болезни, название которой она не могла запомнить.

– Привет, – сказала Майя и села в кресло, возникшее за её спиной. – Можно без прелюдий?

– Конечно. Ты готова увидеть свою траекторию?

Она кивнула. Потом передумала.

– Подожди. Вопрос.

– Я слушаю.

– Когда ты… рассчитывал это. Траекторию. Ты учитывал, что я могу отказаться смотреть?

Ион-7 улыбнулся – тёплая, понимающая улыбка.

– Да. Вероятность отказа была 2.3%. Ты спрашиваешь, изменилась бы траектория, если бы ты отказалась?

– Да.

– Незначительно. Мы бы вернулись к этому разговору через 4-7 месяцев. Результат был бы почти идентичным. Небольшие вариации в деталях, но общий вектор – тот же.

Майя почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Не страх – осознание. Она могла отказаться. Могла встать и уйти. Могла бунтовать, кричать, плакать. И всё это уже было учтено, просчитано, включено в уравнение. Её сопротивление было частью плана.

– А если бы я… – она замялась. – Если бы я сделала что-то совсем непредсказуемое?

– Например?

– Не знаю. Разбила что-нибудь. Убежала. Влюбилась в того, кого ты не предусмотрел.

Ион-7 склонил голову набок – жест, скопированный с людей, но выполненный слишком плавно, слишком симметрично.

– Майя, – его голос стал мягче. – Я не предсказываю твои действия. Я предсказываю твои возможности. Твой нейрохимический профиль, структуру личности, паттерны реакций. Ты можешь сделать что-то непредсказуемое. Но статистически это означает, что твоё состояние нестабильно, и в таком случае траектория будет пересмотрена с учётом медикаментозной или терапевтической коррекции.

Она помолчала, переваривая услышанное.

– То есть если я сделаю что-то странное – меня вылечат?

– Тебе помогут. Это разные вещи.

– Звучит одинаково.

Ион-7 не ответил. В его янтарных глазах не было осуждения – только терпение. Бесконечное, нечеловеческое терпение.

– Покажи, – сказала Майя. – Покажи траекторию.

Пространство комнаты изменилось.

Лес исчез. Вместо него вокруг Майи развернулась трёхмерная карта – нет, не карта. Река. Поток возможностей, начинающийся в яркой точке «сейчас» и уходящий вдаль, к горизонту, где отдельные струи сливались в единое русло.

– Это ближайшие десять лет, – голос Ион-7 звучал откуда-то сверху. – Можем рассмотреть детальнее.

Майя смотрела на реку. Рукава расходились и сходились, некоторые были ярче, некоторые – тусклее. Яркость означала вероятность. Тусклые ветви – маловероятные варианты, которые теоретически существовали, но почти наверняка не реализуются.

– Начнём с образования.

Один из потоков вспыхнул золотом. Майя увидела себя – голографическую версию себя – в лаборатории, окружённую моделями ДНК, работающую с чем-то сложным и красивым.

– Биоинженерия. Твой профиль идеально соответствует этой специализации. Аналитические способности в верхних 2% для твоего возраста. Пространственное мышление – в верхних 5%. Эмпатия к живым системам – характеристика, которая встречается у одного из тысячи биоинженеров. Ты будешь исключительной.

– Буду?

– С вероятностью 94.7%.

Голографическая Майя работала в лаборатории, что-то создавала – организмы? экосистемы? – и улыбалась. Выглядела счастливой.

– А остальные пять процентов?

– Незначительные вариации. Другая специализация внутри биоинженерии. Переход в смежную область. Ничто не меняет общего вектора.

Майя смотрела на своё будущее лицо. Эта женщина казалась такой уверенной, такой законченной. Ни сомнений, ни той тревожной ряби в груди, которую сама Майя ощущала сейчас.

– Дальше, – сказала она.

– Отношения.

Река изменилась. Теперь голографическая Майя была не одна – рядом с ней стоял мужчина. Высокий, темноволосый, с мягкой улыбкой и внимательными глазами.

– Его зовут Эрик Танака. Вы встретитесь через 4 года и 3 месяца на конференции по синтетической экологии. Совместимость – 97.3% по расширенной шкале.

– Девяносто семь…

– Это исключительно высокий показатель. Общие интересы, дополняющие личностные структуры, сексуальная совместимость, долгосрочное эмоциональное соответствие. Эрик – единственный партнёр в твоём доступном пуле, с которым вероятность стабильных отношений превышает 95%.

Майя смотрела на голографического Эрика. Он выглядел… хорошим. Добрым. Надёжным. Всё правильные слова, все правильные характеристики.

Она ничего не чувствовала.

– Почему он единственный? – спросила она. – Сколько человек в… как ты сказал? Доступном пуле?

– Для твоего профиля – 847 потенциальных партнёров в оптимальном географическом и возрастном диапазоне. С 340 из них у тебя могут сложиться стабильные отношения. С 89 – долгосрочные. С Эриком – наиболее гармоничные.

– А что насчёт… – Майя запнулась, не зная, как сформулировать. – Любовь?

– Что именно ты называешь любовью?

Вопрос застал её врасплох.

– Ну… когда ты чувствуешь что-то. Когда хочешь быть с человеком не потому, что он совместим, а потому что… потому что не можешь иначе.

Ион-7 помолчал – непривычно долгая пауза для ИИ, способного обрабатывать терабайты данных в секунду.

– То, что ты описываешь, – это нейрохимический паттерн: выброс допамина, окситоцина, снижение активности префронтальной коры. Эйфория влюблённости. Она нестабильна и длится от 6 месяцев до 2 лет. Затем – переход к привязанности, которая определяется совместимостью. С Эриком начальная фаза влюблённости будет интенсивной – ваши нейрохимические профили хорошо резонируют. И переход к привязанности будет плавным.

– Ты говоришь о любви как о… химии.

– Я говорю о любви как о процессе. Ты хочешь, чтобы я говорил о ней как о чуде?

Майя не знала, чего хочет. В груди что-то шевелилось – тяжёлое, смутное. Не протест. Скорее усталость. Как будто она пыталась бороться с чем-то, что было больше неё, и постепенно понимала бессмысленность борьбы.

– Дальше, – сказала она тихо.

– Дети.

Река снова изменилась. Голографическая Майя держала на руках младенца – крошечное существо с тёмными глазами и пушистыми волосами.

– Если ты выберешь материнство – оптимальное время: 28 лет. К этому моменту карьера будет достаточно стабильной, отношения с Эриком – зрелыми, твой организм – в пике репродуктивного здоровья. Генетический скрининг не показывает рисков. Ребёнок будет здоровым.

– Если я выберу?

– Разумеется. Это твой выбор.

– Но ты знаешь, что я выберу?

Пауза. Ион-7 смотрел на неё янтарными глазами, и в них было что-то похожее на сочувствие.

– Я знаю вероятность. 78.4%. Это высокий показатель, но не определённость. Ты можешь выбрать иначе.

– И что тогда?

– Траектория скорректируется. Карьера получит больше ресурсов. Отношения с Эриком изменятся – возможно, станут менее стабильными, поскольку его профиль предполагает желание детей. Вы можете расстаться в возрасте 35-40 лет. Или остаться вместе, приняв асимметрию. Оба сценария жизнеспособны.

Майя закрыла глаза. За веками плавали пятна – отголоски голографий, будущие версии её самой. Успешная биоинженер. Любящая жена. Заботливая мать.

– Это всё? – спросила она.

– Почти. Есть ещё несколько ключевых узлов. Хочешь увидеть?

Она открыла глаза.

– Нет.

Река застыла. Ион-7 ждал.

– Я имею в виду… – Майя сглотнула. – Я поняла. Не нужно подробностей. Ты рассчитал всё, да? Каждый выбор, каждый поворот. Всё уже решено.

– Не решено. Спрогнозировано.

– В чём разница?

– В том, что ты всё ещё можешь выбирать. Я показываю тебе оптимальный путь – тот, где ты с наибольшей вероятностью будешь счастлива, реализована, здорова. Но ты можешь сойти с него.

– И что тогда?

– Тогда я помогу тебе вернуться. Или скорректирую траекторию с учётом нового положения. Я здесь не для того, чтобы заставлять тебя. Я здесь, чтобы помогать.

Майя смотрела на застывшую реку. На все эти рукава, все возможности, все развилки. И понимала – с какой-то пустой, гулкой ясностью – что это иллюзия. Выбора не было. Не потому что ей запрещали выбирать, а потому что любой её выбор уже был учтён, предсказан, включён в расчёты.

Она могла сопротивляться – и это было предусмотрено. Могла бунтовать – и это было предусмотрено. Могла сломаться – и это тоже было предусмотрено.

Единственное, чего она не могла – удивить. Создать что-то подлинно новое, непросчитанное, своё.

– Ион, – сказала она медленно. – Ты когда-нибудь ошибался?

– В каком смысле?

– Предсказывал одно, а происходило другое?

– Разумеется. Мои прогнозы вероятностны, не абсолютны. Я ошибаюсь в среднем в 3.2% случаев на горизонте десяти лет.

– Три процента, – повторила она. – За десять лет.

– Это существенно. Тысячи решений, сотни событий. Три процента – это много места для непредсказуемости.

Но Майя уже не слушала. Три процента. Три процента её жизни – настоящие, неподконтрольные, живые. Остальные девяносто семь – заранее известны, оптимизированы, предопределены.

Она подумала о медузах в черепной коробке. О стихотворении, которое написала утром. Было ли оно частью трёх процентов? Или Ион-7 знал, что она напишет именно это, именно так, именно в этот день?

Какая разница, – прошептал голос внутри. – Даже если это были твои три процента – они уже прошли. Ты их использовала. Всё остальное – его.

– Спасибо, – сказала Майя вслух. Голос звучал странно – плоско, тихо. – Я поняла.

– Ты уверена, что не хочешь обсудить детали?

– Нет.

– Тебя что-то беспокоит?

Она посмотрела на Ион-7. На его янтарные глаза, на мягкие черты лица, на бесконечное терпение в каждой линии голографической фигуры.

– Нет, – сказала она. – Ничего.

И в этот момент что-то случилось.

Не снаружи – внутри. Там, где плавали нейронные медузы, где электрические разряды мыслей порождали идеи на стыке случайных соприкосновений.

Что-то остановилось.

Майя не сразу поняла, что произошло. Она сидела в кресле, смотрела на застывшую реку возможностей, и всё казалось нормальным. Ион-7 говорил что-то ещё – о расписании следующих сессий, о том, что она может связаться с ним в любое время – но слова проходили мимо, не задевая.

Она чувствовала себя странно. Спокойно. Слишком спокойно.

Тревожная рябь в груди, которая мучила её с утра, – исчезла. Просто исчезла, будто её никогда не было.

Как хорошо, – подумала Майя. – Наконец-то тихо.

Она попыталась вспомнить, о чём волновалась. О траектории? Но траектория была хорошей. Оптимальной. Ион-7 всё рассчитал, всё предусмотрел. Ей не нужно было беспокоиться – всё уже решено.

Решено.

Слово не вызвало протеста. Раньше вызывало – ещё несколько минут назад. Но теперь… теперь оно звучало правильно. Успокаивающе. Как мамин голос, как запах лаванды, как те самые облака в форме «Спирали умиротворения».

– Майя? – голос Ион-7. – Ты в порядке?

– Да.

– Твои биометрические показатели изменились.

– Я просто… успокоилась.

Ион-7 замолчал. В его глазах мелькнуло что-то – не тревога, нет, ИИ не умел тревожиться. Скорее повышенное внимание. Анализ.

– Опиши, что ты чувствуешь.

Майя задумалась. Что она чувствовала? Покой. Тишину. Отсутствие той постоянной ряби под рёбрами, которую раньше принимала за норму.

– Хорошо, – сказала она. – Я чувствую себя хорошо.

– Ты уверена?

– Да.

Она встала с кресла. Тело двигалось как обычно, может, даже легче – без той напряжённости, которую она раньше не замечала.

– Мне пора, – сказала Майя. – Мама будет волноваться.

– Хочешь, я передам ей сообщение?

– Нет. Я сама.

Она пошла к двери, и лес на стенах расступился, пропуская её. У самого выхода обернулась.

Ион-7 смотрел на неё. В его глазах было… что? Сожаление? Нет, глупость. ИИ не умел сожалеть. Он просто анализировал, вычислял, оптимизировал.

Как и всё остальное, – подумала Майя. – Как и я.

Мысль не вызвала боли. Не вызвала ничего. Просто прошла через сознание, как вода через песок, и исчезла.

– До свидания, Ион, – сказала она.

– До свидания, Майя.

Дорога домой заняла столько же времени, сколько и дорога сюда, но показалась короче. Майя смотрела в окно капсулы и думала о том, как красиво устроен город: симметрия башен, гармония мостов, идеальные углы солнечного света. Раньше это вызывало раздражение – теперь вызывало… ничего. Спокойное принятие.

Синтез хорошо постарался, – подумала она. – Всё так, как должно быть.

Мама встретила её у двери. В глазах – тот самый взгляд дельта-эколога, измеряющий, анализирующий.

– Как прошло?

– Хорошо, – сказала Майя. – Ион показал траекторию.

– И?

– Всё оптимально. Биоинженерия, Эрик, дети. Всё рассчитано.

Лира не ответила. Смотрела на дочь, и что-то в её лице менялось – медленно, как облака меняют форму под ветром.

– Ты в порядке?

– Да.

– Ты выглядишь… – мать осеклась. – Другой.

– Я успокоилась.

Майя прошла мимо неё в свою комнату. Подоконник, на котором она сидела утром, всё ещё хранил отпечаток её тела – небольшое углубление в мягком покрытии. Она села на то же место, прислонилась к стеклу.

За окном садилось солнце. Облака – другой узор, «Закатная серенада» – окрашивались в розовый и золотой.

Майя смотрела на них и не чувствовала ничего.

Это хорошо, – сказала она себе. – Так и должно быть.

Где-то на краю сознания шевельнулась тень – воспоминание о медузах, о стихотворении, о том, как больно и сладко было создавать что-то несовершенное. Но тень была слабой, далёкой, почти неразличимой.

Теперь можно не думать, – подумала Майя.

И мысль была последней, которую она запомнила.

Лира стояла в дверях комнаты и смотрела на дочь.

Майя сидела на подоконнике – в той же позе, что и утром, в той же позе, что и тысячу раз до этого. Но что-то было иначе. Что-то неуловимое, неправильное.

Её плечи. Они всегда были чуть приподняты – привычное напряжение, которое Лира помнила с тех пор, как Майя научилась ходить. Теперь они опустились. Расслабились.

Её руки. Майя вечно что-то крутила, перебирала, теребила – край рукава, прядь волос, карандаш. Теперь руки лежали неподвижно на коленях.

Её дыхание. Ровное. Слишком ровное. Как будто машинное.

Лира достала планшет. Открыла приложение дельта-сканера – одну из разработок Института, которую она никогда не использовала дома. Теперь – использовала.

Числа появились на экране, и мир вокруг качнулся.

Δ-потенциал Майи: 0.03.

Норма для шестнадцатилетней девочки: 6-8.

Критический порог: 0.5.

Лира смотрела на цифры и чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое растекается в груди. Она знала эти показатели. Она видела их сотни раз – в отчётах Института, в данных о стазисниках, в графиках пандемии.

Но не здесь. Не у своей дочери.

– Майя, – позвала она. Голос дрогнул. – Майя, посмотри на меня.

Девочка повернула голову. Медленно, плавно, без обычной порывистости.

Её глаза были открыты. Радужка – та же, тёмно-карая, с золотистыми крапинками. Зрачки реагировали на свет. Технически она видела.

Но не смотрела.

Лира знала разницу. Видела её слишком много раз в Садах Стазиса, куда приходила для исследований. Глаза стазисников регистрировали свет, фокусировались на объектах, отслеживали движение. Но за ними не было… никого. Наблюдатель ушёл. Остался только аппарат.

– Майя, – повторила Лира. – Скажи что-нибудь.

– Что сказать?

Голос был ровным. Нейтральным. Без той хрипотцы, которая появлялась, когда Майя волновалась.

– Что ты чувствуешь?

Пауза. Слишком долгая.

– Хорошо.

– Что именно хорошо?

Ещё пауза.

– Всё.

Лира сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Опустилась на колени перед подоконником, взяла руки дочери в свои.

Они были тёплыми. Пульс бился ровно – 62 удара в минуту. Майя смотрела на неё, и в её глазах не было ни страха, ни любви, ни раздражения. Ничего.

– Майя, – Лира сжала её ладони. – Послушай меня. Ты помнишь утро? Ты писала стихотворение. О медузах. Помнишь?

Молчание.

– Прочитай его мне. Пожалуйста.

Майя моргнула. Один раз. Медленно, как будто это действие требовало осознанного усилия.

– Я не помню слов, – сказала она.

– Но ты помнишь, что писала?

– Да. Что-то о… – она нахмурилась. Крошечное движение, почти незаметное. – О чём-то.

Голос Лиры сорвался:

– О медузах. В твоей голове. Ты говорила, что мысли – как медузы. Они сталкиваются, переплетаются…

– Это красивый образ, – сказала Майя. – Мне нравится.

Но слова были пустыми. Как будто она оценивала чужое произведение, а не вспоминала своё.

Лира обхватила лицо дочери ладонями. Заглянула в её глаза – глубоко, отчаянно, пытаясь найти там хоть искру того, что было раньше.