Нодус: Протокол бездны
- -
- 100%
- +
Рин вошла. Зацепилась ногой за петлю на полу – микрогравитация, всё плывёт. Посмотрела на стену заметок. На зачёркнутый красным лист номер сорок один. На экран с красными линиями каскадной модели.
– Ты хочешь сказать, – сказала она, и голос был тихим, ровным, и Хасан услышал в нём не страх, а что-то другое: холод, – что каждый раз, когда я подлетаю к этой штуке, мы ускоряем конец света?
Хасан смотрел на неё. Рин – не учёный. Рин – пилот. Рин мыслила телесно, пространственно, через руки и вестибулярный аппарат. Для Рин слова «каждое считывание ускоряет каскад на ноль-три процента» – абстракция. Но «каждый раз, когда я подлетаю к этой штуке, мы ускоряем конец света» – конкретно. Осязаемо. Личное.
– Послушай… – начал Хасан, и слово повисло, как всегда, предвестником фразы, в которую он сам не до конца верил. – Технически – да. Каждое считывание через NPI-6 изменяет внутреннее состояние нодуса, и это изменение ускоряет синхронизацию сети, и синхронизация сети ускоряет каскад. Но если мы не подлетим – у нас не будет данных, чтобы… нет, послушай, это не…
Он замолчал. Потому что фраза, которую он собирался произнести – «это не так просто» – была ложью. Это было именно так просто. Каждый полёт Рин к нодусу ускорял каскад. Каждый полёт Рин к нодусу мог дать данные для его остановки. Одно действие – два следствия, взаимоисключающих, неразделимых.
Рин смотрела на него. Ждала.
– Да, – сказал Хасан. Без «послушай». Без оговорок. – Каждый полёт ускоряет конец света. И каждый полёт – единственный шанс его предотвратить.
Рин молчала три секунды. Потом:
– Ладно.
Одно слово. Маркер решения. Хасан знал это слово – слышал его перед каждым сближением, перед каждым рискованным манёвром, перед каждым выбором, который Рин делала не потому, что хотела, а потому, что могла.
– Ладно, – повторила Рин. – Сколько ещё заходов тебе нужно?
– Пятнадцать. Может – двадцать. Мне нужны данные с разных нодусов – не только Нодус-1. Нужен Нодус-4, он ближе всего к Юпитеру, самый активный по гравиметрии. И, может быть, Нодус-7 – Сатурн, центральный, самый крупный.
– Пятнадцать заходов, – сказала Рин. Голос – ровный. Лицо – ровное. Руки – за спиной, и Хасан не мог видеть, дрожат ли они. – Ладно.
– Рин…
– Хасан. Не надо. Я услышала. Пятнадцать заходов. Я посчитаю.
Она развернулась. Уплыла к двери. У двери обернулась:
– Эта штука на стене. – Кивок на зачёркнутый лист номер сорок один. – Ты ошибся?
– Да.
– Сильно?
– Двадцать часов работы. Впустую. Ложная интерпретация – я думал, что символы кодируют взаимодействие нодусов, а они… я не знаю, что они кодируют. Пока.
Рин посмотрела на зачёркнутый лист. На красные линии каскадной модели. На Хасана – небритого, в мутных очках, с семью чашками чая, из которых ни одну он не допил.
– Хасан.
– М-м?
– Ошибайся быстрее.
И ушла. Дверь закрылась. Хасан остался с красными линиями на экране, с зачёркнутой гипотезой на стене и со словами Рин, которые были одновременно грубыми и точными – как она сама, как её пилотирование, как всё, что она делала.
Ошибайся быстрее.
Он повернулся к экрану. Открыл данные. Начал работать.
Шесть часов. Новый цикл видеоконференции – второй за сутки. Земля не спала: Совет Безопасности заседал непрерывно, научный комитет дробился на подгруппы, политики делали заявления, пресса – Хасан видел заголовки в перехваченных новостных лентах, которые Линдквист выводил на экран кают-компании – пресса кричала.
«УЧЁНЫЙ ПРЕДСКАЗЫВАЕТ КОНЕЦ СВЕТА: 14 МЕСЯЦЕВ» «НОДУСЫ: ОРУЖИЕ ИЛИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ?» «ПРАВИТЕЛЬСТВА ОТРИЦАЮТ ПАНИКУ – ПАНИКА НАРАСТАЕТ»
Хасан не читал. Хасан работал. Данные алфавита – двадцать три символа, интерпретация неизвестна. Иерархическая структура – подтверждена. Карта – подтверждена. Каскадная модель – подтверждена. Зачёркнутая гипотеза – похоронена. Новых гипотез – три, ни одна не проверена.
Он писал на бумаге – быстро, почерком, который становился всё неразборчивей с каждым часом бессонницы:
Гипотеза В: Символы кодируют не взаимодействие нодусов, а состояния. Каждый символ = внутреннее состояние решётки. 23 символа = 23 возможных состояния.
Проверил. Не противоречила данным – но не подтверждалась однозначно.
Гипотеза Г: Символы кодируют последовательность. Порядок имеет значение. Не алфавит, а инструкция. Что-то вроде программы?
Слишком антропоморфно. Слишком… удобно. Хасан не верил в удобное. Удобное – это лист номер сорок один. Удобное – двадцать часов впустую.
Гипотеза Д: Символы не кодируют ничего, что мы можем интерпретировать. Это не послание для нас. Это внутренний процесс нодуса – «обмен веществ», не «речь». Мы читаем биохимию и думаем, что это текст.
Эта гипотеза была неприятной. Неприятной – потому что правдоподобной. Потому что нодусы могли не быть посланием. Могли не содержать инструкций. Могли быть тем, чем были: объектами из невозможной материи, которые функционировали по собственным законам и не имели отношения к человечеству. Как вулкан не имеет отношения к деревне у подножия – он извергается не для деревни и не против деревни, он просто извергается.
Хасан записал гипотезу Д на отдельном листе. Не зачеркнул. Не подтвердил. Повесил на стену – рядом с зачёркнутой. Напоминание: он мог быть прав, и он мог ошибаться, и хуже всего – он мог быть прав, но о чём-то, что не имело значения.
День четырнадцатый. 23:40 корабельного.
Хасан сидел в лаборатории – один, как обычно, в свете экранов – когда дверь открылась и вошла Мэй Линь.
Не с едой. Не с чаем. С планшетом.
Хасан знал этот визит. Знал – потому что Мэй Линь приходила с планшетом только когда речь шла о Рин. И речь о Рин с медицинским планшетом – никогда не была хорошей.
– Хасан, – сказала Мэй Линь. Голос – ровный. Ровнее обычного. Хасан слышал, как ровность нарастала с каждым визитом, и знал: чем ровнее голос Мэй Линь, тем хуже новости.
– Результаты? – спросил он. Не «привет». Не «как дела». «Результаты» – потому что Мэй Линь пришла не для светской беседы, и они оба это знали, и притворяться было оскорблением для обоих.
Мэй Линь села. Положила планшет на стол – рядом с восьмой чашкой чая. Развернула экран к Хасану.
Снимки. Хасан видел их раньше – пять дней назад, после первого сближения. Позвоночник. Сетчатка. Кожа. Тогда – микротрещины, начальная отслойка, петехиальная сыпь. Тогда – «заживёт за три-четыре недели».
Сейчас – обновлённые данные. Рин не летала к нодусу с тех пор – пять дней отдыха. Тело восстанавливалось. Но.
– Микротрещины в грудных позвонках – заживают. Медленнее, чем я ожидала. Три недели минимум до допуска. – Мэй Линь говорила спокойно, размеренно, как читала медицинский отчёт – потому что она и читала медицинский отчёт, и отчёт был языком, на котором она контролировала то, что контролю не поддавалось. – Отслойка стекловидного тела правого глаза – стабилизировалась, но не регрессировала. Риск прогрессирования при повторном воздействии приливных сил – высокий. Сетчатка правого глаза – микроповреждения капилляров, текущее состояние – удовлетворительное, прогноз при повторных экспозициях…
Она замолчала. Хасан ждал. Мэй Линь смотрела на планшет – на снимок сетчатки, красно-оранжевый, с тёмными точками повреждений, – и когда она подняла глаза, в них не было ни злости, ни осуждения. Была арифметика.
– Хасан. У тебя есть цифра – пятнадцать-двадцать считываний. У меня – тоже цифра. Ещё десять экспозиций на дистанции пяти метров и менее – и Рин начнёт терять зрение. Необратимо. Кровоизлияние в сетчатку. Отслойка. Она будет пилотировать слепой. А на пятнадцатой – двадцатой… давай посмотрим на позвоночник. – Она переключила снимок. Серое изображение, белые линии. – Микротрещины заживают, но каждая новая экспозиция создаёт новые. Кумулятивный эффект. Через пятнадцать экспозиций – стрессовый перелом. Через двадцать – возможна компрессия спинного мозга.
Слова падали в тишину лаборатории, как камни в колодец. Хасан слышал каждое – и каждое оседало где-то внутри, в том месте, где наука переставала быть абстракцией и становилась телом конкретного человека.
Мэй Линь листала снимки. Кожа – петехиальная сыпь, россыпь красных точек, как конопушки. Внутреннее ухо – повреждения вестибулярного аппарата, хронический шум, который Рин не упоминала, потому что привыкла. Кости предплечья – микротрещины, едва видимые, как царапины на стекле.
– Каждый заход, – сказала Мэй Линь, – это не «ноль-три процента каскада». Это ещё один слой повреждений, который не успевает зажить до следующего. Тело Рин – не нодус, Хасан. Оно не перестраивается. Оно ломается.
Хасан смотрел на снимки. Позвоночник с белыми линиями. Сетчатка с тёмными пятнами. Кожа с красными точками.
Рин. Не «пилот». Не «инструмент доставки NPI-6». Рин – тридцатичетырёхлетняя женщина с тёмными волосами и руками, которые не дрожали на штурвале, но дрожали потом, когда она думала, что никто не видит. Рин, которая обращалась к кораблю на «ты» и считала секунды вслух. Рин, которая сказала «ладно» – одно слово, и в этом слове было всё.
– Мэй Линь, – начал Хасан. Голос стал тихим – тише, чем обычно, тише, чем он хотел. – Послушай…
– Нет, – сказала Мэй Линь. Тихо. Ровно. Как стена. – Ты скажешь «мне нужно ещё одно считывание». Или два. Или пять. И каждый раз – «последнее». И каждый раз – не последнее. Я знаю, как это работает, Хасан. Я знаю, как выглядит одержимость. Не изнутри – снаружи. Изнутри она выглядит как необходимость.
Хасан молчал. Потому что она была права. Потому что он собирался сказать именно это: «мне нужно ещё одно считывание». И потом – ещё одно. И ещё. Пока данных не хватит. Пока не расшифрует. Пока не найдёт ответ – или не убедится, что ответа нет.
Мэй Линь встала. Забрала планшет. У двери обернулась.
– Десять заходов, Хасан. Десять – и она ослепнет. Решай, что тебе нужно за эти десять. И решай быстро.
Она ушла. Дверь закрылась.
Хасан остался.
Экраны мерцали. Красные линии каскадной модели сходились к красной точке. Зачёркнутая гипотеза висела на стене. Три непроверенные гипотезы – рядом. Восемь чашек чая – ни одна не допита.
И снимки – на внутреннем экране, за закрытыми веками, куда ярче, чем на планшете: белые линии трещин на сером фоне позвоночника. Тёмные пятна на красно-оранжевой сетчатке. Красные точки на коже – как созвездия, как карта, как…
Как семь точек на карте внутри нодуса.
Хасан снял очки. Положил на стол. Мир расплылся – экраны стали мерцающими пятнами, стена заметок – серым размазанным прямоугольником. Он потёр глаза. Руки пахли чернилами и потом. Щетина кололась. Тело просило сна, еды, воды – всего, чем он пренебрегал, потому что данные были важнее. Данные – всегда были важнее.
Были ли?
Хасан смотрел в расплывшийся мир. Без очков он не видел экранов, не видел цифр, не видел красных линий. Видел только свет – синий, мерцающий, безличный. И тишину – вентиляция, гудение, далёкий басовый гул ионного двигателя, несущего их всех к Нодусу-4, где ждали новые данные и новые полёты Рин, и новые слои повреждений на теле, которое не было создано для того, чтобы приближаться к объектам с массой горного хребта.
Десять заходов. Десять – и она ослепнет.
Хасан надел очки. Мир вернулся – резкий, яркий, неумолимый. Красные линии на экране. Зачёркнутая гипотеза. Непроверенные гипотезы.
Он должен был работать быстрее. Ошибаться быстрее. Находить ответы – или хотя бы правильные вопросы – быстрее, чем тело Рин ломалось.
Хасан потянулся к клавиатуре. Остановился. Посмотрел на экран с каскадной моделью – красные линии, четырнадцать месяцев, точка невозврата. Потом – в то место, где минуту назад был планшет Мэй Линь: пустая подставка, след от чашки чая, ничего.
Десять заходов.
Четырнадцать месяцев.
Один человек.
Хасан сидел в тишине лаборатории и молчал. Впервые за пять суток – молчал. Не думал. Не считал. Не формулировал. Просто – молчал. И тишина была такой полной, такой глухой, что он слышал собственное сердце: стук, стук, стук. Механический. Предсказуемый. Как часы.
Глава 5: Стягивание
Окрестности Нодуса-4, орбита Юпитера. День 20–28.
Тело помнило.
Рин сидела в кокпите «Щупа» – ремни затянуты, шлем закрыт, руки на штурвале – и тело помнило. Не сознание, не мозг, а мышцы, суставы, кости – тот слой, который не врёт и не уговаривается. Плечи тянуло вниз. Позвоночник ныл тупой глубокой болью – микротрещины, которые Мэй Линь разрешила три дня назад, не до конца затянулись, и каждое ускорение отзывалось в грудных позвонках, как фальшивая нота. Правый глаз – тот, с начальной отслойкой – мерцал по краям, как экран с плохим контактом.
Двенадцать метров.
– Дистанция двенадцать, – сказала Рин вслух. Голос в шлеме – свой, знакомый, единственный голос, которому она доверяла в этом месте. – Дрейф ноль-два по вертикали. Корректирую.
Химический двигатель дал импульс – короткий, полсекунды, тяга толкнула «Щуп» влево-вверх. Топливомер мигнул: 118 секунд. Нужно – 90 на экспозицию, 28 на выход. Впритык. Всегда впритык. Впритык – это нормально. Впритык – это всё, что есть.
Десять метров.
Кровь из носа. Привычное – она ждала на двенадцати, пришло на десяти. Тело адаптировалось? Нет. Тело деградировало: капилляры, повреждённые первыми двумя сближениями, ещё не восстановились полностью, и приливные силы рвали их раньше, на бо́льшей дистанции. Прогресс наоборот. Каждый полёт – хуже предыдущего.
Рин слизнула кровь с верхней губы. Медный вкус. Привычный.
– Восемь метров. NPI-6 – запись. Начинаю экспозицию.
Нейтронный зонд-излучатель загудел – еле слышно, на пороге восприятия, через шлем и вакуум. Не звук – вибрация, передающаяся через каркас «Щупа». NPI-6 бил нейтронным пучком в поверхность нодуса, и нодус отвечал – данные шли потоком на магнитную ленту, и Рин не понимала ни бита, но она чувствовала: отклик. Решётка реагировала. Вибрация корпуса менялась – тонко, как меняется нота при перестройке инструмента. Рин чувствовала это позвоночником, тем самым повреждённым позвоночником, и подумала: может быть, трещины – это не баг. Может быть, сломанное тело лучше слышит.
Мысль была глупой. Рин знала, что глупой. Мэй Линь сказала бы что-нибудь медицинское и непечатное. Но мысль – осталась.
Семь метров. Шесть. Пять.
– Cinco, – прошептала она. – Cinco metros. Hola, viejo. Me extrañaste?
Нодус не ответил. Нодусы не отвечали – не так, как отвечают люди. Но вибрация «Щупа» сдвинулась опять, и Рин почувствовала: что-то другое. Не как в первый раз. Не как во второй. Решётка – если верить ощущениям, а не приборам, потому что приборы на пяти метрах уже врали – решётка перестроилась с момента последнего считывания. Нодус изменился. Нодус менялся.
Четыре метра.
– Cuatro. Dios. Cuatro.
Мир стал красным. Капилляры в глазах лопались – мелкие, периферийные, те, что Мэй Линь считала по фотографиям после каждого полёта. Рин моргнула. Красная плёнка – как фильтр, наложенный на реальность. Сквозь неё – экраны приборов, половина которых уже показывала мусор. Аналоговый высотомер – единственный, которому можно верить – дрожал: 4.12… 4.08… 4.15… Дрейф. Она корректировала – не по цифрам, по ощущению. Тело знало, куда тянет. Тело было инструментом – повреждённым, изнашивающимся, но единственным, который работал в зоне, где электроника умирала.
Девяносто секунд.
Рин считала. Секунда – две – три. На каждой секунде – проверка: дрейф, тяга, топливо. На каждой – решение: корректировать или нет. Руки двигались раньше, чем мысль оформлялась, – кинестетическая память, отточенная тысячами часов в симуляторе и десятками часов в реальных приливных полях. Никто во флоте не имел столько часов. Никто – потому что часы накапливались только у тех, кто возвращался. А возвращалась – только Рин.
Сорок пять секунд. Половина.
NPI-6 записывал. Данные текли – Хасан потом скажет, что это был самый плотный массив за все три сближения, что информационная ёмкость выросла на порядок, что новые слои иерархии открылись, как створки раковины. Рин не знала этого сейчас. Рин знала: вибрация корпуса. Кровь в шлеме – не капли, а плёнка, размазанная дыханием по визору. Счёт. Сорок шесть. Сорок семь.
Семьдесят. Семьдесят один.
На семьдесят второй секунде – дрейф. Резкий, непредсказуемый, как порыв ветра в месте, где ветра не бывает. «Щуп» потащило влево-вниз – к нодусу. Рин дёрнула штурвал, дала тягу – химический двигатель огрызнулся, три секунды, шесть секунд. Топливомер: 72 секунды. Нужно – 28 на выход. Осталось – 44 на экспозицию. Но экспозиции оставалось 18 секунд. Хватит. Хватит, если больше не дёрнет.
Дёрнуло. На восемьдесят первой секунде – опять, в другую сторону. Рин скорректировала. Топливомер: 64. Двадцать восемь на выход. Тридцать шесть – свободных. Девять секунд экспозиции.
– Bien, – сказала она. Или попыталась – горло сжалось, голос вышел хриплым, чужим. – Bien. Nueve. Ocho. Siete.
На девяностой секунде – отход. Химический двигатель на полную: «Щуп» рванулся от нодуса, и мир из красного стал серым, потом – чёрным (секунда потери сознания, не больше, мозг перезагрузился), потом – снова экранами, цифрами, мигающими индикаторами.
Двадцать метров. Пятьдесят. Сто.
Стон корпуса стихал. Звёзды переставали плыть. Юпитер – огромный, полосатый, безразличный – висел за бортом, занимая полнеба, и его оранжевые полосы были такими чёткими, такими реальными, что Рин на секунду подумала: вот что настоящее. Не нодус. Юпитер. Штормы, которые длятся столетия. Облака, в которых можно утонуть. Масса, которая понятна, честна, не играет в загадки. Юпитер просто есть.
Километр. Два. Пять.
Рин откинулась в кресле. Тело – мешок с болью: позвоночник, глаза, суставы. Руки дрожали. Она спрятала их под бёдра – привычный жест, невидимый в кокпите, – и подождала, пока дрожь утихнет. Не утихла. Стала мельче – из крупной в мелкую, из мелкой – в постоянную, как шум вентиляции. Фоновый тремор. Новая норма.
– «Архимед», это «Щуп», – сказала Рин. Голос вернулся – хриплый, но внятный. – Считывание завершено. Данные на борту. Возвращаюсь. И… Хасан. Оно другое. Нодус – другой. Не такой, как в прошлый раз. Решётка… сдвинулась. Я не знаю как описать. Просто – другое. Другая вибрация.
Тишина в динамике. Четыре секунды задержки – «Архимед» был в двадцати километрах, но обработка сигнала через помехи нодуса требовала времени.
Голос Хасана:
– Рин. Принято. Данные получу при стыковке. Что значит «другая вибрация»?
– Значит то, что я сказала, Хасан. Другая. Корпус звучал иначе. Как другая нота. Я не физик. Просто – другая нота.
Пауза. Потом – Хасан, быстро, возбуждённо:
– Послушай, если решётка изменилась между считываниями – это подтверждает модель динамического состояния, это значит, что нодус не статичен, не запись, а… нет, подожди, мне нужны данные, давай сначала данные, потом интерпретация, давай…
– Хасан.
– Да?
– Я лечу обратно. Помолчи.
Она отключила канал. Не грубо – устало. Помолчи – значило «дай мне побыть одной с тем, что я только что пережила». Хасан поймёт. Хасан всегда понимал – с задержкой, с обидой, с перебиванием самого себя, но – понимал.
Рин вела «Щуп» к «Архимеду» и молчала. Руки на штурвале. Дрожь – фоновая. Кровь на визоре – подсыхающая, тёмно-бурая, похожая на ржавчину. Юпитер за бортом. А между ней и Юпитером – невидимая точка, от которой зависело всё, и которая только что стала немного другой, и Рин не знала, хорошо это или плохо, и – ладно. Ладно. Потом.
«Цитадель» пришла на шестой день.
Рин увидела её через иллюминатор кают-компании «Архимеда» – не сам корабль, а его тепловую сигнатуру на экране обзора: яркая точка, ионный двигатель на торможении, голубовато-белая, как звезда, только ближе и злее. Военный корабль COSS. Флагман эскортной группы. Девяносто метров длины, жилое кольцо, FEL-лазер, кинетические перехватчики. Сто семьдесят два человека экипажа. И – приказ, содержание которого Рин не знала, но могла угадать по тому, как быстро «Цитадель» вышла на орбиту контроля: 500 километров от нодуса, полярная позиция, обзор – полная сфера.
Они пришли не помогать. Они пришли контролировать.
– «Архимед», это флагман COSS «Цитадель», – голос в динамике: женский, ровный, без эмоций. – Коммодор Вяземская. Подтверждаю прибытие. Устанавливаем периметр наблюдения, радиус – пятьсот километров. Все операции вблизи объекта координируются через мой CIC. Конец связи.
Линдквист – капитан «Архимеда» – ответил: вежливо, формально, так, как отвечают гражданские военным, когда не хотят конфликта и не хотят подчиняться. Мы принимаем к сведению. Мы продолжаем научную программу. Мы информируем о планируемых операциях. Слово «координируются» – не использовал. Слово «подчиняемся» – тоже.
Рин стояла у иллюминатора и слушала. Между строк – то, что не произносилось: «Цитадель» заняла позицию, с которой контролировала весь подход к нодусу. Любой корабль, идущий на сближение, проходил через её сектор обстрела. Не угроза – геометрия. Тактическое преимущество, замаскированное под «периметр наблюдения».
– Приятные люди, – сказал Кэл, появляясь за спиной. Рин вздрогнула – она не слышала, как он подошёл; Кэл двигался бесшумно, несмотря на магнитные ботинки, – привычка инженера, работающего в тесных пространствах. – Сто семьдесят два человека и FEL-лазер пришли «наблюдать». Я чувствую себя в безопасности.
– Кэл.
– Я молчу.
Он не молчал. Он бормотал – себе под нос, неразборчиво, обрывки фраз: «…лазер на пятьсот, это ноль-ноль-три расхождение, слепит, не режет… кинетики – другое дело, кинетик на этой орбите период тринадцать секунд… мусор, будет мусор…» Кэл думал вслух, когда нервничал. Не словами – параметрами. Его мозг был калькулятором, который не выключался.
Рин отвернулась от иллюминатора. Кэл стоял рядом – коренастый, с руками, перепачканными смазкой (всегда перепачканными; Рин не помнила его рук чистыми), с лицом, на котором было написано то, что он никогда не сказал бы вслух. Беспокойство. За неё. За «Щуп». За всё.
– Кэл, как «Щуп»?
– После твоего цирка на четырёх метрах – плохо. Левая маневровая дала микротрещину в камере сгорания. Я залатал, но ещё два таких захода – и она потечёт. Правая – в норме. NPI-6 – калибровка сбита на три процента, пересчитываю. Каркас… – Он замолчал. Потом: – Каркас стонет, Рин. Я слышу. Он устал.
– Он устал?
– Металл устаёт. Циклические нагрузки – вибрация, деформация, релаксация. Усталость материала. Ещё пять-шесть заходов – и каркас даст трещину в районе крепления NPI-6. Не фатально, но…
– Но потребует ремонта, которого здесь не сделать.
– Потребует замены секции, которой здесь нет. Ближайшая – на Церере.
Рин кивнула. Ещё один таймер. Тело Рин – пять-шесть считываний. «Щуп» – пять-шесть считываний. Совпадение? Или – закономерность: всё, что приближалось к нодусу, имело конечный ресурс, и ресурс заканчивался примерно тогда, когда данных становилось достаточно. Или недостаточно. В зависимости от того, что искал Хасан.
– Спасибо, Кэл.
Кэл кивнул. Развернулся. У двери обернулся:
– Рин.
– М-м?
– Я починю камеру. И NPI-6. И каркас – насколько смогу. Но если ты полетишь ещё раз – а ты полетишь – скажи этой штуке, чтобы не дёргала мой корабль так сильно.
Он ушёл. Рин улыбнулась – коротко, одними губами, улыбкой, которую никто не увидел.
Helios пришли на следующий день. Три корабля: «Прометей» – научное судно, крупнее «Архимеда», с обтекаемыми линиями, выглядящими нелепо в космосе, где аэродинамика не существует, но впечатляюще на фотографиях для акционеров. «Эгида-1» и «Эгида-2» – эскорт, компактные, угловатые, с выдвижными решётками FEL-лазеров, которые были видны даже с двадцати километров.
Они заняли орбиту в 200 километрах от нодуса – внутри «периметра» Вяземской. Без согласования. Без предупреждения. Просто – вышли на позицию и доложили факт.
Радиопереговоры – Рин слышала их в кают-компании, Линдквист транслировал по интеркому:
– «Прометей», это «Цитадель». Вы находитесь внутри зоны наблюдения COSS. Просьба скорректировать орбиту до внешней границы периметра.
– «Цитадель», это «Прометей». Принимаем к сведению. Наша позиция соответствует международным нормам свободной навигации. Остаёмся на текущей орбите. Конец связи.
Вежливо. Юридически безупречно. И абсолютно провокационно. Helios не уходила – потому что не обязана. «Цитадель» не стреляла – потому что нет оснований. «Архимед» болтался между ними – потому что некуда деваться.
Рин слушала и думала: трое в одной комнате, у каждого – пистолет, и никто не знает, кто выстрелит первым. А посреди комнаты – объект, который уничтожит всех, если его не разгадать. Но разгадать можно только по одному, и каждый хочет быть первым.