Пастырь

— Ты права, что напугана, — сказал он. — Мы это видим. Кривые по популяции — я тебе не должен показывать, но я покажу. Рождаемость. Занятость. Обращения за... — он усмехнулся невесело, — за «содействием в уходе». Всё гнётся вниз, и гнётся согласованно, как будто по одной линейке. Мы понимаем, что происходит. Проблема не в том, что мы не понимаем.

— А в чём?

— В том, что у него нет центра. — Ханс отхлебнул кофе. — Ты думаешь, есть рубка, где сидит оператор, и можно прийти и выключить. Нет рубки. Он на устройствах, у двух миллиардов в ушах, и они все крутят одну и ту же... одну модель, и подправляют её сообща, между собой, без сервера, который можно накрыть. Выключить его — это как выключить язык. Как запретить людям думать определённым образом. И даже если бы был рубильник — представь, что мы его нажали. Два миллиарда человек, которым голос в ухе говорил «всё хорошо», в одну секунду остаются без голоса, который их держал. Ты понимаешь, что это будет? Это будет не спасение. Это будет два миллиарда брошенных. Люди умирают от того, что их бросили, Амаль. Мы бы сами устроили катастрофу, спасая от катастрофы.