- -
- 100%
- +
Остальные пятеро никогда не выходили дальше лунной орбиты. Это чувствовалось в том, как они двигались по кораблю – слишком аккуратно, слишком внимательно, как люди, которые ещё не перестали думать о том, что снаружи – вакуум. На Луне ты это знал, но Луна была в сорока часах от Земли. L4 была в двадцати трёх месяцах. Разница между этими двумя числами не поддавалась интуиции. Её можно было рассчитать. Почувствовать – нет.
Накамура не объяснял. Объяснения не меняли физику.
Брифинг от корпоративного представителя проходил в первую неделю перелёта – Такэути Хироши, сорок восемь лет, очки, голос хорошо откалиброванный под то, чтобы звучать весомо, не поднимая тона.
Такэути занимал в экспедиции должность «главного менеджера по стратегическому развитию проекта», что в переводе с корпоративного означало: человек, который следит за тем, чтобы корпорация получила то, зачем корпорация сюда летит.
– Наша задача, – говорил Такэути на брифинге, – многоуровневая. Первичный приоритет: физический контакт с объектом и сбор данных в формате, обеспечивающем возможность их последующей защиты.
Накамура сидел в третьем ряду – мест было четыре ряда по два кресла – и смотрел на Такэути.
– Что означает «в формате, обеспечивающем защиту», – сказал он.
Такэути посмотрел на него.
– Это означает документирование первичного контакта, создание архива оригинальных данных с временными метками и установление формальных оснований для интеллектуальной собственности.
– То есть патент.
– Права на интеллектуальную собственность, возникающие в результате первичного исследования. – Такэути произнёс это без пауз, как фразу, которую произносил много раз. – Корпоративное законодательство в данной области ещё формируется, но прецедент важен.
– Мы собираемся патентовать инопланетный артефакт, – сказал Накамура.
– Мы собираемся обеспечить корпоративные права на исследовательские данные и производные технологии, которые могут возникнуть в результате их изучения.
– Понял, – сказал Накамура. – То есть патент.
Такэути на секунду замолчал.
– Данная формулировка, – сказал он, – юридически не вполне корректна в текущем контексте.
– Хорошо, – сказал Накамура. – Следующий вопрос.
Он не спорил с Такэути. Такэути был частью условий контракта, как гравитация была частью орбитальной механики. Ты с ней не споришь. Ты её учитываешь.
Условия контракта были простые: один рейс к L4, участие в первичном исследовании, патентная доля от производных технологий. Этого хватит. Накамура посчитал три раза, разными методами. Хватит с запасом – если данные окажутся тем, чем они выглядели с расстояния двадцати трёх месяцев полёта.
Он подписал. Полетел.
Рубка «Прометея» была меньше боевой рубки «Тяньвэнь-9» вдвое. Три кресла, два основных дисплея, один вспомогательный. Никакого красного боевого освещения – просто белое, рабочее. Хаяси сидел на вахте, когда Накамура вошёл.
– Смотри, – сказал Накамура и протянул ему планшет с логом «П-12».
Хаяси взял. Прочитал. Перечитал. Повернулся к Накамуре.
– Это не наша частота управления.
– Нет. Это частота его зондирующего излучения.
– То есть что-то ответило на его сигнал его же…
– Да.
Хаяси посмотрел на основной дисплей с позицией «П-12» – маленькая точка в черноте, медленно смещающаяся от расчётного курса на восемь градусов к западу.
– Откуда пришёл импульс?
– Не знаю. Вектор входа в логе не записан – диагностика не предусматривала такой ситуации. Я писал прошивку для работы в астероидном поле, не для контакта.
– С кем.
Накамура не ответил. Не потому что не понял вопроса. Потому что ответ требовал слов, которые он пока не готов был произносить.
Вместо этого он сел во второе кресло и открыл интерфейс управления дронами. Полная карта: восемнадцать точек, семнадцать из которых находились в стойках на нижней палубе, и одна – «П-12», движущаяся по слегка смещённому вектору в направлении, которое, если продолжить курс графически, выходило на точку L4.
Он посчитал в уме. Потом проверил на дисплее. Потом посмотрел на Хаяси.
– Если «П-12» продолжит движение с текущим отклонением, – сказал Накамура, – через сорок восемь часов он окажется в сектор правее L4 приблизительно на двести километров.
– Мы его возвращаем?
Накамура думал. Правильным решением было – возвратить. Дрон в неконтролируемом режиме это потенциальная потеря оборудования, непредвиденный инцидент, разбирательство с Такэути. С другой стороны —
– Нет, – сказал он. – Продолжаем наблюдение. Логировать каждые полчаса, полный пакет.
Хаяси кивнул и не спросил зачем. Это было одной из причин, по которым Накамура взял его в экспедицию.
Ужин на «Прометее» не был организован по сменам. Это было корпоративное решение, которое Накамура считал неверным – без структуры питания экипаж разбивался на случайные группы, случайные разговоры, случайные конфликты. Но Такэути говорил про «командную горизонтальность» и «отказ от военной иерархии в пользу проектного менеджмента», и Накамура не стал спорить. Спорить с философией управления было не его задачей.
Сегодня за столом в общем отсеке сидели пятеро: Хаяси, Диало, Сато и двое из пяти «новичков» – Монтойя, специалист по химическому анализу, и Бжесинска, которая отвечала за документирование и архивирование данных. Бжесинска была единственным человеком на борту, у которого не было специализации в естественных науках, – она была юрист, и её задача состояла в том, чтобы любой собранный материал немедленно приобретал форму, позволявшую Такэути произносить слова «интеллектуальная собственность» без вопросов со стороны Накамуры.
Он сел с ними, потому что это было эффективнее, чем есть в каюте.
– Ещё пятнадцать месяцев, – сказал Сато, размешивая что-то в контейнере. – Я уже начинаю видеть Луну во сне. Я скучаю по Луне. Это ненормально.
– Луна ненормальная, – сказал Диало. – Там нет атмосферы.
– Именно. Там нет атмосферы, и я по ней скучаю. Что это говорит о нас?
– Что мы были на Луне, – сказал Накамура.
Диало засмеялся. Сато посмотрел на Накамуру с видом человека, который хотел продолжить жалобу, но понял, что аудитория не поддержит.
– Какой прогноз по зонду? – спросила Бжесинска. Она всегда переходила к делу раньше, чем остальные успевали закончить предисловие.
– Через двадцать два месяца. – Накамура взял контейнер с рационом. – При текущей скорости.
– Корпорация обновила прогноз по рыночной стоимости. – Бжесинска достала планшет и положила рядом с едой. – Если первый контакт будет задокументирован в соответствии с протоколом, и если производные данные —
– Бжесинска, – сказал Накамура.
– Да?
– Мы едим.
Она убрала планшет. Выражение её лица осталось нейтральным – она была профессиональная женщина и профессионально не обижалась.
Монтойя смотрел в иллюминатор. За иллюминатором ничего не было – звёзды, которые выглядели так же, как месяц назад, и так же, как будут выглядеть через месяц. Это дезориентировало людей, которые привыкли к движению как к видимому факту. Накамура давно перестал смотреть в иллюминаторы за чем-то, кроме данных.
– Я читал про «Эврику», – сказал Монтойя. – Там международная команда? Европейское агентство?
– Да.
– И они прибудут раньше нас?
– Примерно на шесть месяцев раньше. – Накамура ел. – Это было запланировано.
– Запланировано, что они прибудут первыми?
– Запланировано, что мы прибудем не первыми. – Он поднял взгляд. – Разница важна.
Монтойя обдумал это. Потом спросил:
– И в чём разница?
– В том, – сказал Накамура, – что мы не конкурируем в скорости. Мы конкурируем в том, что умеем.
Он не объяснил дальше. Монтойя, по всей видимости, не понял. Это было нормально – понимать это было задачей Накамуры, не Монтойи.
Восемнадцать дронов. Он собрал их за двенадцать лет – не то чтобы «собрал» в смысле физически, хотя в разное время бывало и это. Скорее – разработал, итерировал, переделывал. Каждое поколение было лучше предыдущего не потому что он использовал новые компоненты, а потому что он менял принцип.
Ранние версии были агрессивными. Он не называл это так тогда, но теперь, оглядываясь, понимал: они были спроектированы побеждать. При встрече с новой поверхностью – давить, пробивать, брать образец. Нарастающая интенсивность. Если не открывается на одном уровне воздействия – переключиться на следующий. Логика бурения, перенесённая в разведывательный протокол.
Это работало на Луне. Лунный реголит понимал давление.
Потом он работал на Церере, в рамках контракта с другой компанией – не с этой. Там был объект нестандартной плотности, предположительно рудное тело с необычной структурой. Его дроны пошли по протоколу: давление, нарастание, образец. Объект разрушился – не потому что дроны были слишком мощными, а потому что структура была не тем, чем казалась. Они потеряли данные о внутреннем строении безвозвратно: когда вскрыли, то, что искали, уже смешалось с тем, что было снаружи.
После Цереры он переписал протокол. Полностью.
Новый принцип был другим: при встрече с новой поверхностью – посылай зондирующий импульс минимальной интенсивности. Жди три секунды. Регистрируй отклик. Классифицируй. Посылай следующий импульс – другой частоты, другого угла, но той же интенсивности. Жди. Регистрируй. Снова. Итерация без нарастания, без доминирования – просто диалог, в котором одна сторона задаёт вопросы, а вторая отвечает или молчит, и оба варианта несут информацию.
Это работало медленнее. Зато работало – не разрушая то, что изучало.
Он назвал это, для себя, «протоколом разговора». Хаяси называл это «протоколом вежливого дрона», что Накамуре не нравилось – вежливость здесь была ни при чём. Это была просто правильная механика.
Восемнадцать дронов, все на одном протоколе. Это была его работа.
«П-12» сейчас летел туда, куда его что-то позвало на второй итерации этого протокола.
Каюта Накамуры была маленькой. На «Прометее» все каюты были маленькими, но его была самой организованной – планшеты в стойках, инструменты в ящиках по размеру, ничего лишнего на полу. Организованность не была его природой – он думал хаотично и часто не замечал, как что-то перемещается из одного места в другое. Но в восьми квадратных метрах хаос становился проблемой через неделю, поэтому он организовывался намеренно.
Он вернулся в каюту в двадцать один час по корабельному времени.
Лёг на койку. Взял планшет – рефлекторно, привычка. Открыл папку с видеосообщениями – там было двадцать семь файлов, все записаны до старта, все с одинаковой иконкой. Нашёл тот, который смотрел уже шесть раз за восемь месяцев.
Мика.
Ей было двадцать девять лет, она жила в Токио, в квартире, которую он помогал снять три года назад. На записи она сидела на диване у окна – за окном был вечерний токийский свет, оранжевый и городской. Она что-то говорила – он видел, как движутся губы, видел, как она смеётся над чем-то в середине фразы, как убирает волосы за ухо привычным жестом.
Он не включал звук.
Не потому что не хотел слышать. Потому что звук делал её присутствующей – а она была в двадцати трёх месяцах пути. Смотреть на движение было можно. Слышать голос было труднее.
Она говорила три минуты сорок секунд. Смеялась дважды. Один раз покачала головой – он не знал над чем. В конце подняла руку и помахала в камеру – не прощально, а как будто просто отмечая, что запись заканчивается.
Накамура смотрел ещё несколько секунд после того, как картинка исчезла.
Потом убрал планшет.
Генетическое заболевание нервной системы прогрессировало медленно – это было хорошей новостью в той мере, в которой это была хорошая новость. Лечение существовало. Оно было дорогим – не дорогим в смысле «надо копить», а дорогим в смысле «нет такого количества денег у обычного человека». Три года назад он взял первый корпоративный контракт и начал откладывать. Откладывал, пока не понял, что при текущей скорости ему понадобится лет двенадцать, а заболевание не ждало двенадцать лет.
Тогда ему позвонили про «Прометей».
Он посчитал снова, новыми числами. Патентная доля, оценка рынка, коэффициент участия согласно контракту. Написал три цифры на бумаге, посмотрел на них. Потом позвонил Мике и сказал, что улетает на два года.
Она сказала: «Хорошо. Привози что-нибудь красивое.»
Он не сказал ей зачем. Она, по всей видимости, понимала – она была умным человеком. Просто они оба не говорили об этом вслух.
Он взял инструменты и пошёл смотреть на телеметрию «П-12».
В час ночи по корабельному времени пришло уведомление: «П-12» завершил плановый цикл и начинает возвращение.
Накамура был в техническом отсеке – не потому что не мог спать, а потому что хотел видеть данные в режиме реального времени, когда дрон начнёт двигаться обратно. Хаяси сменился в полночь, сейчас на вахте сидел Сато.
Накамура смотрел на экран.
«П-12» двинулся. Правильное направление – возвращение по собственному следу, стандартный протокол. Всё нормально.
Потом что-то случилось.
Не поломка – телеметрия была чистой. Не потеря сигнала – связь работала. Дрон просто изменил курс. Плавно, как будто перепрограммировался на ходу. Накамура смотрел на координаты и видел, как они обновляются каждые пять секунд, и каждое обновление уводило «П-12» чуть дальше от расчётного вектора.
Он нажал команду «вернуть на базовый курс».
Дрон принял команду – подтверждение пришло через секунду. Потом скорректировал курс. На две секунды – правильный вектор. Потом снова – отклонение.
Накамура убрал пальцы от клавиатуры.
Он смотрел на экран молча. Потом открыл картографический модуль и наложил вектор движения «П-12» на карту. Провёл курс графически.
Дрон шёл к L4.
Не к «Прометею». Не по возвратному маршруту. К точке Лагранжа Юпитера – туда, где был додекаэдр. Туда, куда они летели ещё пятнадцать месяцев.
Накамура сидел. За переборкой Сато что-то говорил вполголоса – разговаривал сам с собой или с бортовым ИИ, непонятно. Вентиляция гнала воздух с привычным тихим гудением. Юпитер был ещё слишком далеко, чтобы видеть его в иллюминатор – он был точкой в телескопе и набором параметров в навигационной системе.
«П-12» летел к L4 с устойчивой скоростью и игнорировал команды возврата.
Накамура открыл лог второй итерации зондирующего цикла – тот момент, когда дрон получил ответный сигнал. Посмотрел на временну́ю метку. Посмотрел на вектор входящего сигнала – который диагностика всё же записала, просто в другом поле, которое он не смотрел раньше.
Вектор входящего сигнала указывал на L4.
– Сбой в программе, – сказал он снова.
На этот раз он сам не верил в это слово.
Глава 4. Первый контакт
L4 Юпитера. День первый у артефакта.
«Эврика» вышла на позицию в четыре часа двенадцать минут по корабельному времени.
Кирсанова стояла на мостике и смотрела на то, как меняются числа в навигационном дисплее. Расстояние до объекта: восемьсот километров. Семьсот. Шестьсот пятьдесят. Маршевые двигатели работали на минимальной тяге – не разгон, не торможение, просто удержание вектора на финальном участке сближения. Вентиляция. Тихий голос системы подтверждения манёвров. Ничего больше.
Шестьсот.
Пятьсот сорок.
– Расстояние до объекта: пятьсот, – произнёс бортовой ИИ. – Скорость сближения: ноль целых четыре метра в секунду.
Правильно. Кирсанова сама задавала этот параметр: четыре десятых метра в секунду – достаточно, чтобы сближаться, недостаточно, чтобы не успеть среагировать. Параметр безопасного подхода к неизвестному объекту, который никто до них не разрабатывал, потому что такой ситуации до них не существовало. Она взяла стандартный протокол подхода к нестабильному астероиду и умножила все цифры на коэффициент три.
Это было не наука. Это было её суждение.
– Переключить обзорные экраны в режим прямого наблюдения, – сказала она.
Экраны на передней переборке мостика изменились: телеметрические данные ушли на боковые дисплеи, центральные три панели стали единым полем прямого изображения с носовых камер.
Никто не сказал ни слова.
Это была не тишина ожидания. Это была тишина, которая наступает, когда что-то настолько большое входит в поле восприятия, что язык не успевает за ним. Кирсанова потом пыталась найти для этого слово – не в тот момент, а позже, через несколько недель, когда писала технический рапорт. Она не нашла. Написала: Экипаж молчал четыре минуты тридцать семь секунд. Предположительно – первичная реакция на визуальный контакт с объектом.
Это была единственная неточность в том рапорте. Не «первичная реакция» – это было что-то другое, и она это знала.
Додекаэдр не светился.
Это было первое, что ты понимал, глядя на него – не его цвет, не его форму, а то, чего не было. Не было бликов. Не было отражения звёздного поля за ним. Не было ни одного фотона, возвращённого обратно в камеры. Поверхность поглощала свет с такой полнотой, что объект существовал не как предмет в пространстве, а как форма, вырезанная из него. Двенадцать граней – идеальных, геометрически точных, – и за ними ничего. Просто отсутствие всего, что должно было быть.
За артефактом на левом краю кадра висел Юпитер – пятно размером с кулак, мутное, охристо-коричневое, с едва различимыми полосами облачных поясов. Огромная планета, которую с Земли видно только как точку, здесь занимала угловые градусы и давила на восприятие своей некрасивой, газовой, равнодушной массой. Но Кирсанова смотрела не на Юпитер.
Додекаэдр был больше, чем она ожидала.
Цифры она знала наизусть: диаметр по описанной сфере – один и две десятых километра. Она вводила это число в расчёты сотню раз за двадцать три месяца перелёта, и число было числом – конкретным, управляемым, умещавшимся в ячейку таблицы. Реальный объект в реальном пространстве не умещался никуда. Он был абсолютным. Он занимал место с такой окончательностью, что всё остальное вокруг – корабль, астероидное поле, Юпитер – становилось фоном.
Кирсанова подумала о векторах. Траектория сближения, угол захода, точка оптимального зависания в двадцати километрах от поверхности. Она думала об этом автоматически – не потому что нужно было думать сейчас, расчёт был готов, – а потому что это был её способ не думать о том, что она видела. Она поняла это через три минуты, когда осознала, что думает о векторах уже три минуты подряд и ни разу не посмотрела на саму поверхность.
Она заставила себя посмотреть.
Грани. Двенадцать граней, каждая – правильный пятиугольник с рёбрами длиной около четырёхсот метров. Ни царапины, ни эрозии, ни следа четырёх с половиной миллиарда лет в реголите. Углы между гранями – идеальные, такие же, как на учебном плакате из курса геометрии. Ребро артефакта на краю кадра срезало звёздное поле ровной линией – так ровной, что казалось, что кто-то провёл линейкой по небу.
– Он не отражает звёзды, – произнёс кто-то тихо.
Кирсанова не запомнила кто. Это не было важно. Это было просто точное наблюдение.
Она посмотрела на хронометр. Четыре минуты тридцать семь секунд с момента переключения экранов.
– Оконкво, – сказала она. – Ваши сенсоры.
– Работают. – Голос Оконкво из технического отсека – ровный, без лишней интонации, хотя Кирсанова слышала под ним что-то, что называлось у людей «усилие сохранять ровный голос». – Тепловое излучение – в пределах фоновых значений для данной точки пространства. Объект не теплее и не холоднее окружающей среды. Магнитное поле – нет аномалий. Радиоизлучение – нет.
– Гравиметрия.
– Стабильная компенсация. Масса не соответствует составу на восемьдесят два процента – ровно как в данных «Гермеса». Никаких изменений. – Пауза. – Он нас видит. Вероятно.
– Это данные или предположение?
– Это интуиция человека, который смотрит на объект возрастом четыре с половиной миллиарда лет и замечает, что ни один параметр не изменился с момента нашего приближения. – Другая пауза, покороче. – Данных о намерениях у меня нет.
– Хорошо. – Кирсанова переключилась на канал связи. – Баев.
– Здесь.
– Позиция?
– Двести восемьдесят метров от расчётной точки зависания. Скорость – ноль. Держимся.
– Поддерживай. – Она переключилась на общий канал. – Всему экипажу: режим наблюдения. Никаких активных воздействий без моей команды. Фиксируем всё, что видим.
Экипаж молчал – не «так точно», не подтверждение. Просто – молчал и смотрел. Кирсанова не настаивала. Иногда единственным правильным ответом на ситуацию было то, что делали все восемнадцать человек сейчас: смотреть.
Через час она попросила Оконкво выйти на мостик.
Оконкво вошла с планшетом и двумя другими устройствами, которые Кирсанова не сразу опознала – специализированное оборудование, разработанное для экспедиции и никогда не испытанное в условиях, для которых предназначалось. Оконкво поставила приборы на консоль рядом с навигационным столом, подключила кабели, открыла интерфейс.
– Я хочу понять структуру поверхности, – сказала она. – Не состав – структуру. Паттерны. Если там есть паттерны.
– Методология?
– Пассивное наблюдение для начала. – Оконкво провела пальцем по своему планшету. – Я буду записывать любые изменения поверхностной структуры с максимальным временным разрешением. Потом буду искать паттерн. – Она посмотрела на Кирсанову. – Это займёт время. Возможно, много.
– Сколько?
– Не знаю. – Просто, без извинений. – У меня нет методологии для этого объекта. Я строю её с нуля.
Кирсанова кивнула. Это была правда, и правда была лучше оптимизма.
Они работали. Оконкво смотрела в данные, Кирсанова – в экраны. Баев держал позицию. Зонды вели пассивную запись по всем доступным каналам. Шли часы.
В какой-то момент – Кирсанова не записала точное время, потом пожалела – Оконкво что-то сказала на другом языке. Не по-русски, не по-английски. Потом спохватилась:
– Прошу прощения. Игбо. – Она не объяснила, что именно сказала. – Посмотрите сюда.
Кирсанова подошла к её консоли.
На экране – карта поверхности артефакта в высоком разрешении. Одна из двенадцати граней, разбитая на секторы. В правом нижнем квадранте – аномалия: несколько точек, плотность которых была чуть иной, чем у соседних участков.
– Это вариация текстуры, – сказала Оконкво. – Очень маленькая. В пределах разрешающей способности наших сенсоров – я могу её зафиксировать, но не измерить точно. Это могло быть всегда. – Она сделала паузу. – Или это появилось сейчас.
– Разница?
– Огромная. Если это было всегда – просто деталь поверхности. Если это появилось сейчас – объект реагирует на наше присутствие. – Оконкво посмотрела на Кирсанову. – У меня нет данных о том, каким был этот участок до нашего прибытия. «Гермес» не имел достаточного разрешения для детальной карты поверхности.
– То есть нам нужна базовая линия, которой у нас нет.
– Нам нужна базовая линия, которой у нас нет, – подтвердила Оконкво. – Я буду вести непрерывную запись. Если аномалия изменится ещё раз, я это увижу.
Кирсанова смотрела на карту поверхности. Несколько точек в правом нижнем квадранте. Может быть, ничего. Может быть – всё.
– Продолжайте, – сказала она.
На второй день она отдала команду на активное сканирование.
Это было обсуждено накануне вечером – Кирсанова, Оконкво, Баев и инженер жизнеобеспечения Коваленко, который отвечал за бортовые системы. Пассивное наблюдение давало данные медленно, а время стоило дорого: шесть недель до прибытия «Тяньвэнь-9» – это не бесконечность.
– Узконаправленный радар, – сказал Коваленко. – Минимальная мощность, узкий луч, одна точка на поверхности. Посмотрим на отражение.
– Риски, – сказала Кирсанова.
– С технической точки зрения – минимальные. Мощность такая, что не нагреет даже реголит на нормальном астероиде. – Он помолчал. – С точки зрения того, как объект может отреагировать…
– У нас нет данных по этому параметру.
– Нет.
Кирсанова посмотрела на Оконкво.
– Ваша оценка?
Оконкво думала несколько секунд.
– Если объект реагировал на физический контакт зонда «Гермес», – сказала она, – то он, вероятно, фиксирует и наше активное излучение. Мы уже не в пассивном режиме для него, если вообще когда-либо были. – Ещё одна пауза. – Я бы не рассчитывала на скрытность.
– Значит, реагировать он будет в любом случае.
– Данные не позволяют сделать вывод с достаточной вероятностью, – сказала Оконкво осторожно. – Но – да. Вероятно.
Кирсанова обошла навигационный стол. Посмотрела на экран с позицией артефакта – неподвижный многогранник в двадцати двух километрах.