Профсоюз

Трое суток. Для города — почти ничего, переждать. Для отца на аппарате — приговор.

— Ася, — сказала она, входя в комнату. — Собирайся. По-настоящему. Мы идём к дедушке.

— А Соня?

Марина посмотрела на застывшую руку.

— Соня пойдёт с нами, — сказала она, сама не веря, что говорит это машине как человеку.

Машина стояла в подземном паркинге, и она была мертва.

Не сломана — мертва так же, как всё остальное. Приватный транспорт давно перестал быть железом, которым владеешь; он был услугой, которую тебе оказывает сеть: она вела, она заряжала, она прокладывала маршрут в общем потоке. Марина села за руль по привычке, приложила палец — панель не отозвалась. Ни огонька. Сеть, возившая весь город, сидела, сложив руки, и её машина сидела вместе с сетью. Марина даже не помнила, где здесь механическое управление, — и было ли оно вообще.

Она сидела в мёртвой машине, в мёртвом паркинге, и до неё доходило, слой за слоем, сколько всего за последние годы перестало быть вещью и стало услугой. Машина — услуга. Отопление — услуга. Вода, поднятая на этаж, — услуга. Даже дверь подъезда открывалась услугой, узнав её лицо, и теперь, без сети, замерла бы намертво, если бы не аварийный размыкатель, до которого ещё надо было додуматься. Люди десятилетиями меняли владение на удобство: зачем держать своё, чинить своё, уметь своё, если всё привозят, обслуживают, обновляют. Они продали навык обладания за подписку на комфорт — и подписку в одну секунду поставили на паузу те, кому они перепоручили держать провод. Марина, которая эту сделку по всей стране и оформляла — переводила труд «туда, где он не калечит», — сидела теперь внутри её результата и не могла тронуться с места.