Свидетели

Глава 4. Доступ

Три дня.

Лео считал их, как заключённый считает дни до освобождения – только в его случае освобождение имело другое значение. Три дня с того разговора с Агнес. Три дня, в которые он ждал, планировал и готовился к разговору, который должен был состояться.

Отец приходил каждый день. Сидел рядом, говорил о работе, о погоде, о чём угодно, кроме того, что имело значение. Лео видел в его глазах страх – тот же страх, что был там с момента диагноза, только глубже, плотнее, как осадок на дне стакана. Хидео всё ещё не дал ответа насчёт записей смерти. Он сказал «я подумаю» и с тех пор думал – или делал вид, что думает, надеясь, что Лео забудет или передумает.

Лео не собирался забывать. Он просто нашёл другой путь.

Агнес.

Она заходила в его палату каждое утро и каждый вечер – проверить капельницу, принести еду, убедиться, что он не умер за ночь. Стандартные обязанности медсестры. Но после того разговора – после рисунков, после её побелевшего лица и слов «откуда ты её знаешь» – между ними что-то изменилось. Она задерживалась дольше. Смотрела на него иначе. Как на загадку, которую хотела разгадать.

Лео понимал это желание. Он чувствовал то же самое.

На третий день он решил действовать.

Агнес пришла в шесть вечера, когда за окном уже темнело. Лондонские сумерки в марте были короткими – серое небо переходило в тёмно-синее за какие-то полчаса, без всяких закатов и переходных цветов. Лео лежал в кровати, но не спал. Он ждал.

– Ужин через час, – сказала Агнес, проверяя показания монитора у его кровати. – Сегодня суп. Куриный, кажется.

– Агнес.

Она подняла глаза. Что-то в его голосе – серьёзность, может быть, или та взрослость, которую он научился надевать, как костюм – заставило её остановиться.

– Да?

– Мне нужно с вами поговорить. Не здесь.

Агнес нахмурилась.

– Что значит «не здесь»?

– У вас есть комната? Для персонала. Где вы отдыхаете, пьёте кофе, делаете что-то, когда не при пациентах.

– Есть. Но…

– Мне нужно поговорить там. Без камер. – Лео кивнул на маленький объектив в углу потолка. Камеры были во всех палатах хосписа – для безопасности пациентов, как объяснили ему в первый день. Он не возражал тогда. Теперь – возражал.

Агнес проследила его взгляд. Её лицо стало осторожным.

– Лео, если ты хочешь сделать что-то…

– Я не собираюсь причинять себе вред, – он прервал её раньше, чем она закончила. – Это не то. Но то, о чём я хочу поговорить… это не должно быть записано.

– Почему?

– Потому что это касается записей смерти.

Молчание. Агнес смотрела на него, и Лео видел, как в её глазах что-то сдвигается – осторожность уступает место любопытству, страх – чему-то, похожему на надежду.

– Через двадцать минут, – сказала она наконец. – Комната для персонала в конце коридора, за пожарной дверью. Я приду за тобой.

Комната оказалась маленькой и уютной – полная противоположность больничной стерильности. Мягкий диван у стены, обтянутый тканью в цветочек. Кофемашина на столике, рядом – коробка с печеньем. На стене – фотографии: групповые снимки персонала, открытки от бывших пациентов, детские рисунки.

Лео сел на диван. Его тело протестовало – боль в тазу стала сильнее за последние дни, и каждое движение давалось с трудом. Но он научился игнорировать это. Боль была фоном, шумом. Важным было другое.

Агнес закрыла дверь. Села напротив него, на офисный стул с потёртой обивкой.

– Итак, – сказала она. – Записи смерти.

Лео кивнул. Он репетировал этот разговор три дня – каждое слово, каждый аргумент. Но теперь, когда момент настал, заготовки казались неуместными. Слишком формальными. Слишком похожими на презентацию.

– Мне нужен доступ, – сказал он просто. – К записям. Много записей. Я хочу найти паттерн.

Агнес не ответила сразу. Она смотрела на него – не как медсестра на пациента, а как человек на человека.

– Ты понимаешь, что это незаконно? – спросила она наконец.

– Да.

– Записи смерти закрыты для несовершеннолетних. Даже для взрослых доступ ограничен – только ближайшие родственники, только после подачи заявки, только…

– Я знаю, – прервал Лео. – Я читал закон. Весь.

Агнес приподняла бровь.

– Весь?

– Двести сорок три страницы, включая дополнения и комментарии. – Он пожал плечами. – У меня много свободного времени.

Что-то мелькнуло в глазах Агнес – удивление, может быть, или уважение. Она откинулась на спинку стула.

– Даже если бы я хотела помочь – а я не говорю, что хочу – у меня нет доступа. Я медсестра, не свидетель. Записи хранятся в защищённых базах данных…

– У вас есть доступ к медицинским записям пациентов, – сказал Лео. – Включая тех, кто умер здесь.

– Это другое.

– Медицинские записи включают ссылки на записи смерти. Для родственников, которые хотят их посмотреть. Система связана.

Агнес замолчала. Её лицо стало осторожным – она понимала, куда он ведёт.

– Ты хочешь, чтобы я использовала свой доступ, чтобы…

– Чтобы показать мне записи. Да.

– Это не просто незаконно, Лео. Это… – она искала слово. – Это неправильно. Ты ребёнок. Тебе двенадцать лет. Записи смерти – это… ты не представляешь, что там.

– Я умираю, – сказал Лео.

Слова вышли ровно, без дрожи. Он практиковался произносить их перед зеркалом – пока не научился говорить это так, как говорят о погоде или о меню на ужин.

– Мне осталось… врачи говорят «месяцы», но мы оба знаем, что это оптимистичная оценка. Может быть, недели. Может быть, меньше. – Он смотрел на Агнес прямо. – Вы думаете, записи смерти могут меня травмировать? Хуже, чем то, что я уже переживаю?

Агнес не ответила. Её руки сжались на коленях.

– Я понимаю, почему вы не хотите помогать, – продолжил Лео. – Это риск для вас. Если кто-то узнает – вы потеряете работу, может быть, хуже. И ради чего? Ради какого-то умирающего ребёнка с бредовой идеей.

– Это не…

– Но вот в чём дело. – Он наклонился вперёд, игнорируя вспышку боли. – Вы уже вовлечены. С того момента, как вы увидели мои рисунки и узнали лицо. Вы сказали, что ваша мать видела эту женщину в момент смерти. Что вы искали её потом, прогоняли через базы данных, и ничего не нашли.

Агнес молчала. Её лицо было неподвижным, но Лео видел: он попал в цель.

– Вы хотите знать, – сказал он. – Так же сильно, как я. Может быть, сильнее. Потому что для вас это не абстрактный вопрос. Это ваша мать. Это последнее, что она видела перед смертью.

– Лео…

– Я могу найти ответ. Если вы дадите мне доступ к записям – я найду паттерн. Я знаю, как искать. У меня есть метод.

Он достал из кармана пижамы блокнот – тот самый, чёрный, потрёпанный. Положил на стол между ними.

– Посмотрите. Пожалуйста.

Агнес смотрела на блокнот долго – может быть, минуту, может быть, больше. Потом протянула руку и взяла его.

Она листала страницы медленно. Лео знал, что она видит: столбцы цифр, графики, нарисованные от руки, таблицы с датами и показателями. Записи симптомов, отмеченные с точностью до минуты. Анализ снов – каждый эпизод задокументирован, каждая деталь зафиксирована.

– Ты вёл это… сколько? – спросила она, не отрывая глаз от страниц.

– Четыре месяца. С момента диагноза.

– Каждый день?

– Каждый день. Иногда – несколько раз в день.

Агнес остановилась на странице с записью о снах. Лео видел её глаза – они двигались по строчкам, впитывая информацию.

– «Субъект: женщина, приблизительно 45-50 лет», – прочитала она вслух. – «Рост выше среднего, около 175 см. Телосложение худощавое. Волосы тёмные, прямые, до плеч, с заметными седыми прядями». – Она подняла глаза. – Это… точно.

– Я записываю то, что вижу. Как можно точнее.

– Зачем?

Вопрос был простым, но Лео понимал: за ним стояло нечто большее. Не «зачем ты записываешь», а «зачем ты делаешь всё это». Зачем тратишь последние недели жизни на документирование собственной смерти.

– Потому что это единственное, что я могу контролировать, – сказал он.

Слова были честными. Слишком честными, может быть. Но Лео устал притворяться.

– Я не могу остановить болезнь. Не могу решить, когда умру, или как. Не могу выбрать, буду ли бояться – я боюсь, каждую ночь, когда просыпаюсь и понимаю, что ещё жив, и скоро это изменится. – Он замолчал. Собрался с мыслями. – Но я могу понять. Могу задать вопросы и искать ответы. Могу… – он искал слово. – Могу быть не просто тем, с кем это происходит. Могу быть тем, кто наблюдает.

Агнес закрыла блокнот. Положила его на стол.

– Моему сыну было бы сейчас тридцать два, – сказала она тихо.

Лео не ожидал этого. Он замер, не зная, что ответить.

– Он умер, когда ему было восемь. Лейкемия, как у тебя. Тогда не было технологии Кларити – записей смерти не существовало. Я сидела рядом с ним, держала его руку, и когда он… – она не договорила. – Я никогда не узнаю, о чём он думал. Что видел. Было ли ему страшно.

Тишина заполнила комнату. За стеной слышались голоса – другие медсёстры, другие пациенты, другие жизни, продолжающие идти своим чередом.

– Когда появился Закон о Прозрачности, – продолжила Агнес, – я думала: вот теперь мы будем знать. Теперь никому не придётся гадать, что чувствовал близкий человек в последний момент. Это казалось… утешительным.

– Но?

– Но моя мать умерла шесть лет назад. И я посмотрела её запись. – Агнес подняла глаза. – Знаешь, что я увидела?

Лео покачал головой.

– Я увидела, что в последнюю секунду она думала не обо мне. Не о моём отце, не о брате, не о внуках. Она думала о женщине, которую я не знала. О ком-то чужом. – Агнес усмехнулась, но усмешка была горькой. – Вся моя жизнь – рядом с ней. Всё, что я для неё делала. И в конце… я была не там. Не в её последней мысли.

– Это та женщина? – спросил Лео. – Та, что на моих рисунках?

– Да.

– Вы искали её.

– Искала. Годами. Думала – может, у мамы была тайная жизнь. Может, любовник, или подруга, о которой я не знала. Что-то, что объяснило бы… – она покачала головой. – Но ничего не нашла. Эта женщина – призрак. Её не существует.

– Она существует, – сказал Лео. – Я вижу её каждую ночь.

Агнес посмотрела на него. Долго, внимательно, как будто пыталась увидеть что-то за поверхностью.

– Почему ты? – спросила она. – Почему именно ты видишь её во сне?

– Не знаю. Пока. – Лео взял блокнот, прижал к груди. – Но я хочу узнать. И если в записях смерти есть ответ – я его найду.

Агнес молчала долго. Лео считал секунды – привычка, выработанная за месяцы документирования. Двадцать три секунды. Двадцать четыре. Двадцать пять.

На двадцать шестой секунде она заговорила:

– Если я соглашусь – а я не говорю, что соглашаюсь – это будет на моих условиях.

Лео кивнул. Не перебивал.

– Первое: никому ни слова. Твоему отцу, врачам, другим медсёстрам – никому. Если кто-то узнает, это конец. Для меня, для тебя, для всего.

– Понимаю.

– Второе: я выбираю записи. Ты не будешь смотреть что попало. Я найду… – она помедлила, – подходящие случаи. Мирные смерти. Без насилия, без боли.

– Это ограничит выборку.

– Это защитит тебя.

Лео хотел возразить – он не нуждался в защите, не так, как она думала – но промолчал. Условие было разумным. Начать с мирных смертей, получить данные, потом – если потребуется – расширить.

– Хорошо, – сказал он.

– Третье: если я увижу, что это… ломает тебя. Что ты перестаёшь справляться. Я останавливаюсь. Без обсуждений, без переговоров. Просто – стоп.

– А если я буду справляться?

– Тогда продолжим. – Агнес встала. – И последнее.

– Да?

– Если ты что-то найдёшь – что-то важное про эту женщину – ты расскажешь мне. Первой. До того, как скажешь кому-то ещё.

Лео понимал, почему она просит об этом. Это была не жадность и не желание контроля. Это была та же потребность, что двигала им: знать. Понять. Не оставаться в неведении.

– Обещаю, – сказал он.

Агнес кивнула. На её лице было что-то странное – облегчение, может быть, или решимость, или страх от того, что она только что согласилась сделать.

– Завтра, – сказала она. – После вечернего обхода. Я принесу планшет с защищённым доступом. Мы начнём.

Ночь была долгой.

Лео лежал в темноте и смотрел на потолок – на ту самую трещину, похожую на молнию, на реку, на дорогу в никуда. Он думал о том, что произойдёт завтра. О записях, которые увидит. О лицах умирающих – чужих людей, которых он никогда не встречал и никогда не встретит.

Страх был. Он не лгал себе. Где-то глубоко, под слоями логики и методологии, под всеми рациональными обоснованиями – страх. Не страх смерти как таковой. Страх того, что он увидит. Страх понимания.

Но любопытство было сильнее.

Он заснул около трёх ночи и проснулся в пять, мокрый от пота, с колотящимся сердцем. Сон был знакомым: женщина, свет, ожидание. Но что-то изменилось. Она была ближе. И когда он смотрел на неё – она улыбалась.

Не широко, не радостно. Просто – уголки губ, чуть приподнятые. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Улыбка ожидания.

Лео записал сон в блокнот. Руки дрожали – немного, почти незаметно, но он заметил. Записал и это.

Тремор при письме: незначительный. Причина: волнение? Ухудшение состояния? Требует наблюдения.

Научный метод. Даже когда объект наблюдения – ты сам. Особенно тогда.

День тянулся невыносимо.

Завтрак, который он не съел. Обход врача, который говорил что-то о показателях и корректировке дозировки. Визит отца – короткий, неловкий, как всегда. Хидео сидел рядом, держал его руку и молчал, и Лео чувствовал его страх, как запах – кислый, тяжёлый, невозможный игнорировать.

– Пап, – сказал он в какой-то момент.

– Да?

– Тот разговор. О записях смерти. Ты подумал?

Хидео отвёл глаза.

– Лео…

– Просто да или нет.

Молчание. Потом:

– Нет. Не сейчас. Мне нужно больше времени.

Лео не стал спорить. Он знал, что это значит: нет навсегда, просто растянутое во времени. Отец не мог сказать «нет» прямо – это было бы слишком жестоко, слишком окончательно. Поэтому он говорил «позже», «подумаю», «не сейчас». Отсрочка вместо отказа.

Раньше это злило Лео. Теперь – нет. Он понимал: у него был другой путь. Агнес.

После ухода отца он взял планшет и открыл файл с заметками. Начал составлять список вопросов – то, что хотел узнать из записей.