Свидетели

Глава 5. Маркус Вейл

Поезд пересёк границу Швейцарии в половине третьего пополудни.

Рут смотрела в окно на проплывающие пейзажи – зелёные холмы, аккуратные деревни, озёра цвета расплавленного олова – и думала о том, как далеко она оказалась от Лондона. Не в километрах – в километрах было не так уж много, несколько часов на скоростном поезде через Париж. Далеко в другом смысле. В том, который невозможно измерить.

Три дня назад она была свидетелем класса А-3, опытным профессионалом с пятнадцатилетним стажем и сорока тысячами просмотренных смертей. Человеком, который понимал свою работу, своё место в мире, свою функцию. Теперь она была… чем? Аномалией. Статистической невозможностью. Женщиной, чьё лицо видели пятьсот тысяч умирающих.

Карточка Вейла лежала в кармане пиджака – она проверяла её несколько раз за поездку, как будто боялась, что та исчезнет. Белый картон, чёрные буквы. Маркус Вейл. Директор Института Танатологии. Альпы, Швейцария.

Сара сказала: он ждёт тебя тридцать лет.

Рут не знала, что это значит. Не знала, хочет ли узнать. Но выбора у неё не было – или она так себе говорила, потому что признать, что выбор есть, было бы ещё страшнее.

За окном начались горы.

Станция называлась Интерлакен – маленький городок между двумя озёрами, зажатый в долине, как драгоценный камень в оправе из скал. Рут вышла на платформу и сразу почувствовала разницу: воздух здесь был другим, разреженным, холодным, пахнущим снегом и хвоей.

Её ждал автомобиль – чёрный, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Водитель – молодой мужчина в сером костюме – не представился. Просто открыл дверь, подождал, пока она сядет, и тронулся с места.

Они ехали в горы.

Дорога петляла серпантином, поднимаясь всё выше. Деревни исчезли, сменившись лесами, потом – голыми скалами с прожилками снега. Солнце садилось за вершины, и небо наливалось тем странным оранжево-розовым светом, который бывает только в горах, только на закате.

Рут смотрела в окно и думала о том, как легко было бы сейчас попросить водителя развернуться. Вернуться на станцию, сесть на поезд, доехать до Лондона, вернуться в свой кабинет, в свою квартиру, в свою жизнь. Сделать вид, что ничего не произошло.

Она не попросила.

Автомобиль свернул на узкую дорогу, ведущую к чему-то, что Рут сначала приняла за часть скалы. Только подъехав ближе, она поняла: это было здание. Институт Танатологии.

Он был встроен в гору – буквально, как будто кто-то вырезал кусок скалы и заменил его архитектурой. Бетон, стекло, острые углы. Панорамные окна, отражающие закатное небо. Никаких украшений, никаких излишеств – чистая функция, возведённая в эстетический принцип.

Автомобиль остановился у входа. Водитель открыл дверь.

– Вас ждут, – сказал он. Это были первые слова, которые она от него услышала.

Вестибюль Института был просторным и пустым.

Белый мрамор на полу, белые стены, потолок высотой в три этажа. Единственным источником цвета была инсталляция в центре: спираль из светящихся нитей, медленно вращающаяся в воздухе без видимой опоры. Рут узнала форму – двойная спираль ДНК, но искажённая, разорванная в одном месте, как будто кто-то вырвал из неё фрагмент.

За стойкой администратора никого не было. Вместо человека – голографический интерфейс, мерцающий мягким голубым светом.

– Добро пожаловать в Институт Танатологии, – произнёс синтетический голос. – Доктор Вейл ожидает вас на двенадцатом уровне. Лифт слева.

Рут не стала спрашивать, откуда система знает, кто она. Очевидно, её визит был запланирован. Ожидаем.

Тридцать лет.

Лифт был стеклянным и двигался не вверх, а вниз – внутрь горы. Рут смотрела через прозрачные стены на проплывающие этажи: лаборатории, заполненные оборудованием, которое она не могла идентифицировать; длинные коридоры с закрытыми дверями; залы, похожие на серверные, с рядами мерцающих машин.

Масштаб был впечатляющим. Бюро Свидетелей в Лондоне занимало здание бывшего Скотланд-Ярда – и всё же казалось крошечным по сравнению с тем, что она видела сейчас. Институт был не просто исследовательским центром. Он был… империей. Подземным городом, посвящённым одной цели.

Какой?

Лифт остановился. Двери открылись.

Двенадцатый уровень выглядел иначе, чем предыдущие.

Не лаборатория, не офис – что-то среднее между библиотекой и храмом. Высокие потолки, приглушённый свет, стены, покрытые чем-то, что Рут сначала приняла за панели тёмного дерева. Только подойдя ближе, она поняла: это были экраны. Тысячи экранов, от пола до потолка, каждый размером с ладонь, и на каждом – изображение.

Лица.

Рут остановилась. Сердце пропустило удар.

Это были финальные кадры записей смерти. Она узнала формат – тот же интерфейс, который использовала в Бюро. Но здесь записей были тысячи, десятки тысяч, и все они были остановлены на одном моменте: последняя секунда. Финальный образ.

И на каждом – одно и то же лицо.

Её лицо.

Рут медленно шла вдоль стены, и её собственные глаза смотрели на неё отовсюду. Сотни версий одного образа – разного качества реконструкции, с разных углов, в разном освещении, но безошибочно узнаваемых. Она видела себя такой, какой её видели умирающие: спокойной, ожидающей, почти торжественной.

– Впечатляет, не правда ли?

Голос пришёл откуда-то справа. Рут обернулась.

Он стоял в тени у дальней стены – высокий мужчина в тёмном костюме, с сединой в волосах и лицом, изрезанным морщинами. Ему было шестьдесят восемь, если верить досье, но выглядел он старше – или моложе, в зависимости от того, на что смотреть. Глаза были молодыми: острыми, яркими, полными чего-то, похожего на голод.

Маркус Вейл.

– Я собирал эту коллекцию тридцать лет, – сказал он, выходя из тени. Его шаги были мягкими, почти бесшумными. – Каждая запись, в которой появлялось ваше лицо. Каждый финальный кадр. Каждое свидетельство.

– Зачем?

Слово вышло раньше, чем Рут успела подумать. Не «кто вы», не «что это значит» – «зачем». Самый важный вопрос. Единственный, который имел значение.

Вейл улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти незаметной.

– Потому что я искал вас. Всю свою жизнь – или ту её часть, которая имеет значение. – Он остановился в нескольких шагах от неё. – И вот вы здесь. Наконец.

– Вы знали, что я приду.

Это не было вопросом. Рут констатировала факт – и ждала, что Вейл его подтвердит или опровергнет.

– Знал? – он повторил слово, как будто пробуя его на вкус. – Это сложный термин. Я верил, что вы придёте. Надеялся. Планировал. Создал условия, при которых ваш приход становился… вероятным. – Он сделал жест рукой, охватывая комнату. – Всё это – часть плана. Институт, технология, Закон о Прозрачности. Всё ради одной цели: найти вас.

– Меня не существовало тридцать лет назад.

– Нет. Но вы существуете сейчас. – Вейл повернулся к стене с экранами. – И вы существовали тогда – в каком-то смысле. Я видел вас. В 2047 году. За два года до вашего рождения.

Рут молчала. Она ждала объяснения – и одновременно боялась его.

Вейл не торопился. Он смотрел на экраны – на тысячи её лиц, застывших в последних секундах чужих жизней – и когда заговорил снова, его голос был другим. Мягче. Уязвимее.

– Мне было тридцать восемь лет, – сказал он. – Молодой учёный с амбициями и грантом на исследование нейронных коррелятов сознания. Я работал слишком много, спал слишком мало, игнорировал все предупреждения организма. Однажды утром – это было четырнадцатого марта – я встал из-за стола, чтобы налить кофе, и мир погас.

– Клиническая смерть.

– Четыре минуты двенадцать секунд. – Вейл кивнул. – Острая сердечная недостаточность. Меня нашла ассистентка, вызвала реанимацию. Они запустили сердце, вернули меня. Но те четыре минуты…

Он замолчал. Рут видела, как его руки сжались – едва заметно, но она заметила.

– Что вы видели?

Вейл обернулся. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше – не голод, не острота. Что-то, похожее на боль.

– Границу, – сказал он. – Между этим и тем. Между жизнью и… тем, что после.

– И там была женщина.

– Да. – Он смотрел на неё, и его взгляд был таким интенсивным, что Рут захотелось отступить. – Вы.

Они прошли в другую часть комнаты – ту, где стояли кресла и низкий столик, как в приёмной психотерапевта. Вейл указал на одно из кресел; Рут села. Он остался стоять.

– Я не помнил лица, – сказал он, продолжая рассказ. – Не сразу. Первые месяцы после реанимации – туман, обрывки, ощущения без формы. Но потом… образы начали проявляться. Как фотография в проявителе – медленно, постепенно. Сначала – контуры. Потом – детали.

– И вы начали искать.

– Я начал создавать. – Вейл подошёл к окну – панорамному, выходящему на подсвеченную скалу внутри горы. – Технология Кларити – это не просто устройство для записи нейронной активности. Это инструмент поиска. Я хотел знать: что видят другие, когда умирают? Видят ли они то же, что видел я?

– Видят ли они меня.

– Да. – Он обернулся. – И они видели. Не все – но многие. Достаточно многие, чтобы я понял: это не галлюцинация. Не артефакт моего повреждённого мозга. Это… реальность. Другого рода, но реальность.

Рут думала о статистике. О пятистах тысячах записей с её лицом. О тех, что были сделаны до её рождения.

– Как это возможно? – спросила она. – Люди видели меня до того, как я существовала. Это нарушает… – она искала слово. – Это нарушает всё.

Вейл улыбнулся – той же тонкой улыбкой, что и раньше.

– Нарушает что? Законы физики? Причинно-следственную связь? Линейность времени? – Он покачал головой. – Мы так привыкли думать, что понимаем мир. Что наши модели – физические, математические, философские – описывают реальность такой, какая она есть. Но смерть… смерть показывает нам пределы наших моделей.

– Вы учёный. Вы должны искать рациональное объяснение.

– Я искал. Тридцать лет. – Вейл сел в кресло напротив неё. – Хотите знать, что я нашёл?

Рут кивнула.

– Сознание, – начал Вейл, – это не то, чем мы привыкли его считать. Не продукт мозга, не эпифеномен нейронной активности. Это… – он помедлил, подбирая слова. – Представьте поле. Единое информационное поле, охватывающее всё. Каждое сознание – локализованный узел в этом поле. Вихрь в потоке. Пока мы живы, вихрь стабилен, изолирован, отделён от остального поля. Это позволяет нам действовать как отдельные существа – принимать решения, иметь идентичность, быть «собой».

– А когда мы умираем?

– Изоляция разрушается. Вихрь рассеивается, сливаясь с полем. Но это не мгновенный процесс. Есть момент – краткий, но измеримый – когда сознание уже не изолировано, но ещё не рассеяно. Момент расширения.

Рут думала о всплеске Φ, который фиксировали системы Кларити в финальные секунды записей. Двести-четыреста миллисекунд повышенной интеграции перед коллапсом.

– Финальный всплеск, – сказала она.

– Именно. – Вейл кивнул. – В этот момент сознание… видит дальше. Соприкасается с полем. И если есть кто-то, кто служит мостом между изолированными состояниями – точка повышенной связности в топологии поля – то умирающее сознание находит этот мост.

– И этот мост – я.

– Вы – аномалия. Топологическая сингулярность. – Вейл наклонился вперёд. – Человек, родившийся в узле, где связность поля максимальна. Вы не создаёте связь – вы и есть связь. Проводник между тем, что здесь, и тем, что там.

Рут молчала. Слова Вейла были… красивыми, почти поэтичными. Но она была учёным – или тем, что осталось от учёного после пятнадцати лет созерцания смерти.

– Это гипотеза, – сказала она. – Красивая, но непроверяемая.

– Непроверяемая? – Вейл поднял бровь. – Вы сидите в комнате с двадцатью тысячами экранов, на каждом из которых – ваше лицо из записи смерти. Люди, которых вы никогда не встречали, видели вас в момент смерти. Люди, умершие до вашего рождения, видели вас. Это не гипотеза, доктор Эверетт. Это данные.

– Данные, которые можно интерпретировать по-разному.

– Разумеется. – Вейл откинулся в кресле. – Вы можете решить, что всё это – ошибка алгоритма. Массовая галлюцинация. Заговор с целью свести вас с ума. Вы можете поверить во что угодно. Но это не изменит того, что вы – здесь. Что вы пришли. Что вы чувствуете: что-то в моих словах – правда.

Рут не ответила. Потому что он был прав. Что-то в его словах резонировало с чем-то внутри неё – с тем, что она чувствовала, когда смотрела на записи, когда видела своё лицо в глазах умирающих. Узнавание. Не логическое – глубже.

– Допустим, – сказала она наконец. – Допустим, вы правы. Я – «проводник». Мост. Что это значит? Что я должна делать?

Вейл встал. Прошёл к дальней стене, коснулся панели. Часть экранов погасла, и за ними открылось окно – не в скалу, а куда-то ещё. Рут встала, подошла ближе.

За стеклом была лаборатория.

Лаборатория была огромной – как ангар для самолётов, только под землёй. В центре стояло что-то, похожее на кокон из переплетённых кабелей и металлических дуг. Вокруг кокона – консоли, мониторы, оборудование, которое Рут не могла идентифицировать. Люди в белых халатах двигались между машинами, но издалека они казались муравьями рядом с чем-то неизмеримо большим.

– Это, – сказал Вейл, – то, над чем я работал последние двадцать лет.

– Что это?

– Усилитель. – Он произнёс слово так, как другие люди произносят имена богов. – Устройство, которое может усилить связь между Проводником и полем. Многократно. Экспоненциально.

Рут смотрела на кокон. Вблизи он выглядел ещё более чуждым – геометрия была неправильной, углы не сходились там, где должны были.

– Усилить для чего?

– Для того, чтобы открыть дверь.

Вейл повернулся к ней. В его глазах снова горел тот голод, который она заметила в начале.

– Вы – мост, доктор Эверетт. Но мост можно перейти только в одну сторону. Умирающие видят вас – и через вас соприкасаются с полем. Но вы не можете пройти к ним. Не можете достать то, что уже рассеялось.

– То, что рассеялось, – повторила Рут. – Вы имеете в виду… мёртвых?

– Я имею в виду тех, кто перешёл. – Вейл говорил быстрее теперь, слова выходили торопливо, как будто он боялся не успеть. – Поле хранит информацию. Всю информацию, которая когда-либо существовала. Сознания не исчезают – они рассеиваются, становятся частью поля, но информация остаётся. И если усилить связь достаточно…

– Вы хотите вернуть кого-то, – поняла Рут.

Вейл замолчал. Его лицо изменилось – маска контроля дала трещину, и за ней мелькнуло что-то сырое, незащищённое.

– Мою дочь, – сказал он. – Элену.

Они вернулись в кресла. Вейл налил им обоим виски из графина на столике – Рут не заметила его раньше. Руки у Вейла не дрожали, но что-то в его движениях выдавало напряжение.

– Элене было двадцать пять, – сказал он, глядя в стакан. – Это было в 2051 году. За три года до принятия Закона о Прозрачности.

– Её смерть не записана.

– Нет. – Вейл сделал глоток. – Автокатастрофа. Мгновенная смерть, как сказали врачи. Они думали, что это утешит меня. Мгновенная – значит, не страдала.

– Но вы не знаете, о чём она думала.

– Не знаю. – Его голос стал тише. – Мы поссорились перед её смертью. Из-за её парня – он мне не нравился, я считал, что она заслуживает лучшего. Обычная отцовская глупость. Я сказал что-то резкое, она ответила, хлопнула дверью. Через три часа мне позвонили из больницы.

Рут знала это чувство. Знала слишком хорошо.

– Я потеряла мать так же, – сказала она тихо. – Ссора, хлопнувшая дверь, звонок из больницы.

Вейл поднял глаза.

– Я знаю.

– Откуда?

– Я изучал вас. Когда понял, кто вы – изучал всё, что мог найти. Вашу историю, ваш путь, причины, по которым вы стали свидетелем. – Он помолчал. – Мы похожи, доктор Эверетт. Оба потеряли кого-то важного. Оба не успели сказать что-то важное. Оба – ищем ответы.

– Я не ищу ответы. Я просто… работаю.

– Вы работаете со смертью. Пятнадцать лет. Сорок тысяч записей. – Вейл покачал головой. – Это не работа. Это поиск. Вы ищете то же, что и я: понять, что происходит по ту сторону. Узнать, что видела ваша мать в последний момент.

Рут хотела возразить. Хотела сказать, что он ошибается, что её мотивы другие, что она не такая, как он. Но слова не шли.