Свидетели

Потому что он был прав.

Тридцать один год она носила в себе этот вопрос. О чём думала мать в последний момент? О Рут – или о ком-то другом? Простила ли она её за ссору – или умерла, держа обиду?

Записи матери не существовало. Она умерла до Закона. Рут никогда не узнает ответ.

Или… узнает?

– Что вы хотите от меня? – спросила она.

Вейл поставил стакан на столик. Встал, подошёл к ней.

– Я хочу, чтобы вы использовали усилитель, – сказал он. – Подключились к устройству и расширили свою связь с полем. Стали мостом не для умирающих, а для тех, кто уже перешёл.

– Вы хотите, чтобы я нашла вашу дочь.

– Я хочу, чтобы вы открыли дверь. – Вейл смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах была мольба – едва заметная, почти скрытая, но Рут видела. – Элена – это начало. Но если дверь откроется… вы понимаете, что это значит? Смерть перестанет быть концом. Мы сможем достигать тех, кого потеряли. Говорить с ними. Может быть – возвращать.

– Возвращать? – Рут почувствовала, как что-то холодное сжалось в груди. – Вы хотите возвращать мёртвых?

– Я хочу устранить границу. – Вейл говорил быстро, увлечённо. – Границу, которая существует только потому, что мы не понимаем её природы. Смерть – это не конец, это переход. И если мы научимся управлять переходом…

– Это безумие.

– Это наука. – Он не обиделся на её слова. – Радикальная, да. Непроверенная – пока. Но возможная. С вашей помощью – возможная.

Рут встала. Отошла от него, к окну, к виду на лабораторию с её странным коконом.

– Даже если я соглашусь, – сказала она, не оборачиваясь, – даже если это сработает… что это изменит? Вашу дочь не вернуть. Мою мать не вернуть. Они умерли. Физически, биологически, необратимо.

– Необратимо? – Вейл подошёл к ней, встал рядом. – Что такое «я», доктор Эверетт? Тело? Тело меняется каждые семь лет – клетки умирают и заменяются новыми. Мозг? Нейроны перестраиваются постоянно. Память? Память – это реконструкция, каждый раз новая. Что делает вас – вами?

Рут молчала.

– Информация, – ответил Вейл за неё. – Паттерн. Структура связей, которая определяет, как вы думаете, чувствуете, действуете. И если эта информация сохраняется в поле – если смерть не уничтожает паттерн, а только рассеивает его…

– То его можно собрать снова.

– Теоретически. – Вейл кивнул. – С достаточно сильным Проводником. С достаточно мощным усилителем. С достаточной… волей.

Рут смотрела на кокон внизу. На людей, которые работали вокруг него. На машину, которая обещала невозможное.

– И что, если я откажусь?

– Тогда вы уедете. – Вейл пожал плечами. – Вернётесь в Лондон, продолжите работу, будете смотреть записи смерти и видеть своё лицо в каждой. Будете знать, что вы – мост, но никогда не узнаете, куда он ведёт.

– А если соглашусь?

– Тогда мы узнаем. Вместе.

Он протянул руку – жест, который мог означать приглашение или требование.

– Вы искали ответы тридцать один год, доктор Эверетт. Я – тридцать. Возможно, пришло время перестать искать и начать находить.

Рут не взяла его руку.

Она стояла у окна, глядя на лабораторию, и думала. Не о Вейле, не о его безумной теории, не об усилителе. О матери.

Элизабет Эверетт умерла четырнадцатого сентября 2046 года в 16:47 по местному времени. Аневризма головного мозга. Мгновенная смерть – так сказали врачи. Рут было шестнадцать лет, и она была в своей комнате, с наушниками, всё ещё злая после ссоры. Она не слышала, как мать упала. Не слышала тишину, которая наступила после.

Она помнила, как спустилась на кухню через несколько часов – голодная, всё ещё сердитая, готовая к продолжению спора. И увидела тело на полу. И поняла.

Тридцать один год.

Каждый день – вопрос. О чём мать думала в последний момент? О Рут – или о ком-то другом? Простила ли – или нет?

Записи не было. Ответа не было. Только вопрос, разъедающий изнутри.

– Вы сказали, – произнесла Рут наконец, – что поле хранит информацию. Всю информацию.

– Да.

– Включая мою мать?

Вейл помедлил. Потом кивнул.

– Включая вашу мать. Включая мою дочь. Включая всех, кто когда-либо жил и умер.

Рут обернулась к нему.

– Вы не просто хотите вернуть Элену, – сказала она. – Вы хотите изменить саму природу смерти.

– Я хочу понять её, – ответил Вейл. – Понять – и, возможно, преодолеть. Это преступление?

– Это… – Рут искала слово. – Это опасно. Если граница существует – может быть, она существует не просто так. Может быть, есть причина, почему мёртвые не возвращаются.

– Или может быть, мы просто никогда не пробовали достаточно сильно. – Вейл подошёл к ней ближе. – Вы боитесь, доктор Эверетт. Я понимаю. Но спросите себя: чего вы боитесь больше – того, что за дверью, или того, что проживёте остаток жизни, не узнав?

Рут не ответила. Она смотрела на своё отражение в стекле окна – и на тысячи своих лиц на экранах за спиной. Пятьсот тысяч умирающих видели это лицо. Видели её.

И она не знала почему.

– Мне нужно время, – сказала она. – Подумать.

– Конечно. – Вейл отступил на шаг. – Вы можете остаться в гостевых апартаментах. Столько, сколько потребуется.

– И если я решу уехать?

– Вас отвезут на станцию. Без вопросов, без условий. – Он помолчал. – Но я надеюсь, что вы останетесь. Потому что вы пришли сюда не случайно. Вы пришли, потому что вам нужны ответы. Так же сильно, как мне.

Рут хотела возразить. Хотела сказать, что она не такая, как он. Что её мотивы чище, что она ищет понимание, а не контроль.

Но она не была уверена, что это правда.

– Я подумаю, – повторила она.

Вейл проводил её до лифта. Они шли молча мимо стен с экранами, мимо тысяч её лиц, мимо свидетельств, которые он собирал тридцать лет.

У дверей лифта он остановился.

– Ещё одно, – сказал он.

Рут обернулась.

– Всё, что я вам рассказал, – это теория. Гипотеза, основанная на данных, которые я собирал десятилетиями. Но есть кое-что, чего я не знаю. Кое-что, что знаете только вы.

– Что?

– Почему вы. – Вейл смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое – не голод, не мольба. Что-то, похожее на страх. – Я понимаю, как работает поле. Понимаю, что такое Проводник. Но я не понимаю, почему топологическая сингулярность возникла именно в вас. Почему вы родились в узле повышенной связности. Что делает вас – вами.

– Случайность, – сказала Рут. – Генетика, условия рождения, солнечная активность – вы сами это говорили.

– Может быть. – Вейл покачал головой. – Или, может быть, есть что-то ещё. Что-то, чего я не вижу. Что-то, что вы должны найти сами.

Двери лифта открылись. Рут вошла внутрь.

– Доктор Эверетт, – позвал Вейл.

Она обернулась.

Он стоял в проёме, высокий, седой, с глазами, полными тридцатилетней одержимости.

– Вы – дверь, – сказал он. – И я хочу, чтобы вы её открыли.

Двери закрылись.

Лифт нёс её вверх, к поверхности, к миру, который она знала – или думала, что знает. Рут стояла в стеклянной кабине и смотрела на проплывающие уровни Института: лаборатории, коридоры, машины, люди.

Всё это – ради неё. Тридцать лет работы, миллиарды вложений, тысячи людей. Ради того, чтобы найти её и открыть дверь.

Вы – дверь.

Она думала о своей жизни. О тридцати одном годе вопросов без ответов. О матери, которую она никогда не узнает по-настоящему. О записях смерти, которые она смотрела день за днём, год за годом, ища что-то, что не могла назвать.

Вейл был прав: она искала. Всё это время. Только не признавалась себе.

И теперь ей предлагали ответ.

Дверь.

Проводник.

Мост между живыми и мёртвыми.

Лифт остановился. Двери открылись в вестибюль с его белым мрамором и светящейся спиралью ДНК.

Рут вышла.

Снаружи была ночь – альпийская, холодная, полная звёзд. Она стояла на пороге Института и смотрела вверх, на небо, которое здесь, вдали от городских огней, было ярким и бесконечным.

Где-то там – если верить Вейлу – было поле. Единая информация, охватывающая всё. Сознания, рассеянные, но не исчезнувшие. Мёртвые, которые не совсем мертвы.

Мать.

Рут достала телефон. Набрала номер Сары.

– Рут? – голос был сонным, удивлённым. – Который час?

– Поздно. Прости. Я хотела сказать… – она замолчала. Что она хотела сказать? Что Вейл безумен? Что его теория – бред? Что она уедет завтра утром и никогда не вернётся?

Или что-то другое?

– Рут? Ты в порядке?

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я встретила его. Вейла. Он рассказал мне… многое.

– И?

Рут смотрела на звёзды. На горы, чёрные на фоне неба. На Институт за спиной – подземный город, посвящённый смерти и тому, что после неё.

– И я не знаю, что думать, – сказала она. – Но я не уезжаю. Пока.

Молчание на другом конце. Потом:

– Будь осторожна.

– Буду.

Рут повесила трубку. Убрала телефон в карман.

Она стояла в темноте, между звёздами и горами, между прошлым и будущим, между жизнью и тем, что Вейл называл «переходом».

Дверь.

Она не знала, хочет ли открыть её. Не знала, готова ли. Не знала, что найдёт по ту сторону.

Но она знала одно: она не может уйти, не узнав.

Тридцать один год вопросов. Пятьсот тысяч лиц.

Пора было найти ответы.