Фантастическая история человечка

Переждав этот словесный поток, я, наконец, смог задать вопрос о том, как сейчас поживает «этот дерзкий уродец», чем он занят на благо Швеции, какие у него успехи в труде и учится ли он.

После недолгой изумленной паузы директор ответил, что, невзирая на свою природную ущербность, этот карлик учится лучше всех в приюте, обгоняя даже старших воспитанников. И что прилежно трудится в столярной мастерской и на фермах окрестных хозяев, куда воспитанники доставляются для трудового воспитания. И все это, конечно же, исключительно благодаря стараниям надзирателей, учителей и, главное, лично его, директора, неусыпно трудящегося на благо Родины.

Я был буквально на седьмом небе от счастья! Господи, неужели наконец-то мы нашли того, кто нам был так необходим все эти годы?!

Ну что же, теперь я могу порадовать нашего замечательного господина Профессора.

Мое сообщение произвело на Профессора эффект разорвавшейся бомбы. Я прямо слышал в телефонной трубке, как он вновь обретает надежду на успех нашего предприятия после всех наших прошлых неудач и поражений, ожившую после памятного циркового представления, и вновь угасшую за время безуспешных поисков.

Выдав ему всю необходимую информацию, я, наконец, успокоился, и сразу после того, как положил трубку на рычаги телефонного аппарата, вознаградил себя рюмкой коньяку и гаванской сигарой, чего не мог себе позволить уже два года, с самого начала работы над проектом.

Попивая терпкую ароматную влагу и попыхивая прекрасной сигарой, я думал: «А Черчилль совсем не дурак!»

Это было совершенно восхитительно!

Эгиль. Летать!..

На плацу нашей гостеприимной тюряги – май 1946 года.

Прошло уже одиннадцать лет, как я в приюте.

Эти годы ползли, как ползут нагруженные непосильным грузом старые несмазанные телеги, в которые запряжены умирающие от старости клячи. А мы – те самые клячи. А наши надзиратели, педагоги и директор – те, кто нещадно хлещут нас, издыхающих от непосильного груза, но все без толку, потому что мы не можем и не хотим тащить свои телеги хоть чуток быстрее. И все всё прекрасно понимают. Но изменить ничего невозможно, да и – зачем? Работа такая. И у нас, и у них.

Именно так ощущается время в стенах приюта. Изо дня в день – одно и то же.

Мне исполнилось семнадцать, но ничего не изменилось с того самого первого дня, когда меня доставили сюда. Разве что, мы все стали на одиннадцать лет старее.

С одной стороны, иногда, как говорит наш директор, отсутствие новостей может быть самой наилучшей новостью. С другой стороны, я так устал от всего этого, что мог бы поспорить с этим утверждением.

Мое имя по-прежнему – Двари. Мне по-прежнему не дают прохода громила Рулле и его прихвостни. Никому из нас, узников этого приюта, не дают свиданий с родственниками. Говорят, потому, что общение с ними может свести на нет пользу от того трудового воспитания, которому мы подвергаемся ежедневно. Поэтому я так ни разу и не виделся ни с мамой, ни с бабушкой.

Нас всех довольно часто наказывают самыми разнообразными способами за самые разнообразные проступки. Но к этому мы уже, можно сказать, привыкли, «закалились в неравных битвах». Хотя, конечно, лишение завтрака или публичная порка все еще оставляют несколько неприятное послевкусие.

Наш ландсхевдинг19, губернатор нашего округа, однажды посетил приют. После этого в одном из кабинетов появились деревянные стеллажи (которые мы сами и делали в столярной мастерской). А потом появились и книги.

Говорят, губернатор устроил благотворительный сбор книг в округе.

Так у нас появилась библиотека. Для большинства дефективных воспитанников в нашей группе это не стало каким-то выдающимся событием, разве что у них появилось немного свободного времени для его разбазаривания ни на что.

Немногие же другие, в том числе и я, стали использовать это время для того, для чего оно и было выделено директором – для чтения.

Читал я все подряд, ведь пожертвованные сердобольными жителями округа книги относились к самым разнообразным отраслям человеческого знания – от учебников по физике до древних скандинавских саг. Были там и очень правдивые книги, прямо про нас, узников приюта. «Каллокаин» Карин Бойе20 мне особенно запомнился.

Но самое главное, когда я читал, я исчезал из этой тюряги: из казармы, из классов; рядом не было никаких Рулле, Филле и прочих угроз... Моя любимая сказка тоже была среди скудных библиотечных фондов нашего приюта. Как же я обрадовался, когда наткнулся на нее!

Джеймс Барри, «Питер Пэн и Венди», шведское издание 1921 года!

Изрядно истрепанная, видимо, зачитанная до дыр каким-то счастливчиком в коротких штанишках или счастливицей в платьице между объятиями матери и ужином, а может – перед сном, прежде чем получить поцелуй в лобик…

Черт, даже думать об этом противно! Что за слюнтяйство! Но… как же я им завидовал, этим неведомым малявкам!

И, читая взахлеб эту волшебную книгу, сам я как будто попадал в семью Венди, летал, как Питер Пэн, по воздуху, верховодил мальчишками в чудесной стране вечного детства… И снова летал, летал, летал! И потом, во сне, продолжал летать, как Питер, высоко-высоко над землей, над этим треклятым приютом, и летел к маме и бабушке, чемпионке по обниманию. И был свободен! Только мама почему-то закрывала передо мной окно… И я строил себе домик около дымовой трубы на крыше, прямо над нашей квартирой…

А утром, в 6.00… ну, дело известное. В этой части моего бытия ничего никогда не менялось. И, наверное, никогда не изменится.

Новые люди крайне редко посещали нашу каторгу

Обычно мы имели счастье лицезреть только нашего директора, надзирателей, друг друга, да еще иногда фермеров, хозяев близлежащих ферм.

Сами мы всегда ходили в одинаковой для всех робе, лишь в дни государственных праздников нам было предписано надевать парадную одежду, которая немногим отличалась от повседневной, разве что была почище да поярче, и тоже была у всех одинаковой.

Директор и персонал одевались подчеркнуто официально во время пребывания в приюте. Они выглядели так, как будто сговорились как можно сильнее отличаться от нас, чтобы нас не дай бог не перепутали. При этом между собой они были неразличимы, как яйца в корзине.

Фермеры иногда посещали приют, чтобы договориться с директором о нашем трудовом воспитании на их ферме. Они одевались просто, но аккуратно.

Итак, около полудня я сделал небольшой перерыв и слез с ящика, который для моего удобства был приставлен к верстаку. Выйдя из столярки, я увидел следующую картину.

Неизвестный гость ходил в сопровождении надзирателя по приюту, заглядывал в комнаты, мастерские, столовую. Он был довольно крупным для обычного человека, для меня же, понятное дело, он был просто великаном.

«Какой-нибудь инспектор. Может, директору, наконец, за что-нибудь нагорит.» - с надеждой подумал я и с интересом начал разглядывать незнакомца.

Тот даже при беглом осмотре сильно отличался от всех, кого я когда-либо видел в приюте.

Одет он был просто, но дорого, это понял даже я.

На нем был просторный серый плащ, красивая темно-серая шляпа с средней ширины полями и черным околышем была чуть сдвинута назад, под плащом виднелся ворот светлой рубашки с черным галстуком. Из-под плаща спускались просторные, тщательно отутюженные темно-коричневые брюки. Завершали его видимый моему неискушенному глазу гардероб нагуталиненные до блеска черные ботинки.

Дядя явно не бедный. И у него точно есть собственная фру21, которая заботится о стрелках на его штанинах.

Судя по всему, надзиратель проводил ему экскурсию по нашему «гостеприимному дому, где труд и сама жизнь воспитывают из нас, отбросов общества, будущих полезных для Родины дисциплинированных работников», как частенько после утренней молитвы распинался перед нами директор.

Надзиратель что-то заискивающе говорил посетителю, но тот, как будто, что-то или кого-то искал глазами.

Наконец, увидев меня, он, не обращая внимания на болтовню надзирателя, направился прямо ко мне. Да ладно! Не может такого быть!

Но нет, точно! И подойдя ко мне, он сказал, глядя на меня с высоты своего немалого роста:

– Мальчик, ты ведь Эгиль Фергюссон?

Это прозвучало, как гром с неба. Уже одиннадцать лет никто в целом мире так меня не называл. И я подумал, что человек обращается к кому-то другому.

Однако он продолжал смотреть на меня, вокруг никого больше не было, и я вспомнил, что именно так меня когда-то звали.

Ничего подобного тому, что представлял из себя этот визитер, мне никогда видеть не приходилось.

Высокий, плотный, с седыми волосами, зачесанными вверх и назад, и открывавшими высокий умный лоб. И – глаза… Внимательные, спокойные, серо-голубые, они смотрели прямо куда-то глубоко в меня, как будто что-то главное во мне высматривали. От этого мне стало очень не по себе.

Зачем ты пришел, кто ты такой? Опасен ли ты? Чего от тебя ждать? Чего тебе от меня надо?!

Так думал я, но вслух такое сказать в жизни не решился бы. За это можно было и в карцер сгреметь. Поэтому я просто отвел глаза в сторону и смотрел мимо него, этого человека из незнакомого мне мира. Я выключился из реальности и ждал, когда все закончится.

– Так это ты Эгиль Фергюссон? Ты понимаешь, что я сказал?

– Да, понимаю. Я же не идиот какой-нибудь. – сказал я наконец, поняв, что отмолчаться не удастся, и что явной угрозы нет. – Да, я – Эгиль Фергюссон.

Он улыбнулся, и, обернувшись к надзирателю, нервно переступавшему с ноги на ногу за его спиной, спросил:

– Херр…

– Окессон, херр профессор, Йоран Окессон, - суетливо проговорил надзиратель

– Херр Окессон, - вежливо продолжил херр профессор, - Можем ли мы где-нибудь поговорить с этим юношей наедине? Дело государственной важности.

– Конечно, херр профессор, конечно! Можете беседовать, сколько потребуется, прямо в библиотеке. Я провожу.

– Спасибо, не нужно. Я думаю, мы с Эгилем не заблудимся. Верно, херр Фергюссон? – и профессор насмешливо улыбнулся мне, и посмотрел на меня, как будто оценивая.

– О, да-да. Несомненно, вы не заблудитесь. Могу я тогда вас оставить и вернуться к исполнению своих прямых обязанностей? – надзиратель потешно вытянулся перед нами в струнку.

– Несомненно, вы можете нас оставить. – сказал профессор, и, забыв о надзирателе сразу, как только отвернулся от него, обратился уже ко мне, протянув руку:

– Ну что, Эгиль, проводишь меня в библиотеку?

– Несомненно, провожу. – ответил я, нарочно нажимая на «несомненно», и на всякий случай не взял протянутую руку.

Профессор, услышав мой нахальный ответ, удивленно усмехнулся, снова смерил меня оценивающим взглядом, и мы двинулись по приютскому коридору.

Как только за нами закрылась дверь библиотеки, профессор оглядел наше книжное хозяйство и, по-видимому, остался доволен.

Усевшись на стул, он жестом предложил мне сесть напротив него. Затем, подумав немного, проговорил:

– Эгиль, прости, я не представился. Меня зовут херр Бьорн аф Лунд. Скажи, а кто дал тебе такое имя – «Эгиль»?

Меня прямо передернуло от этого вопроса. Пока я решал, а не выключиться ли мне снова, Профессор продолжил.

– Наверное, тот, кто не любил тебя и стыдился твоей… мм… необычной внешности?

Он продолжал смотреть на меня, как будто оценивая мою реакцию на свои вопросы.

Необычной?! Вот это ничего себе, никто еще так не описывал то, как я выгляжу! Что ты можешь знать об этом, ётун22 хренов! Сам-то вон, какой вымахал!

– Эгиль, скажи, тебе нравится жить здесь, в приюте? Тебя не обижают?

Да он издевается! Пожил бы ты здесь с недельку, умник, я бы на тебя тогда посмотрел! Нет, определенно - надо выключаться.

Похоже, мое лицо сказало ему достаточно, поэтому он успокаивающе произнёс:

– Не отвечай. Я все понимаю. Я знаю... слышал, как вам здесь живется. – он застыл, как будто что-то обдумывая. Потом отрицательно мотнул головой, отвергая какую-то мысль.

Снова пытливо посмотрел на меня и спросил:

– Любишь читать?

Вот ведь докопался! Чего ему от меня надо!

– Люблю. А это плохо?

– Да нет, почему же плохо? – он удивленно поднял брови. – читать – это прекрасно. Читать полезно и для души, и для ума. А какая у тебя любимая книга?

Он задел меня за живое и, очевидно, сразу понял это по моей реакции.

Я насупился и опустил глаза, избегая его пытливого взгляда. Мои руки сами по себе скрестились на груди, а ноги – под стулом, да так быстро, что я даже понять ничего не успел. Да кто он такой, чтобы лезть мне в самые секретные места?

Пауза повисла тяжелая, как бадья с навозом, наполненная нами на ферме.

И среди напряженной тишины снова раздался голос профессора:

– Прости, Эгиль, я вовсе не хотел тебя обидеть. Не хочешь – не говори. Но мне очень важно знать, какие книги ты любишь читать. Поверь, это действительно важно для меня.

Что-то в его голосе немного успокоило меня, и я чуть-чуть расслабился.

– А зачем вам это знать? – спросил я, расхрабрившись. Видно, я зачем-то очень нужен этому большому и важному профессору, раз он так старается.

– Понимаешь, я ученый, и мне очень нужен такой помощник, как ты. Чтобы был небольшого роста, умел и любил читать, был умным и понятливым. И хотел мне помогать. Потому что я делаю очень важную научную работу для обороны всей Швеции.

Ого, вон оно как! Интересно! Это я что же, буду работать для обороны всей Швеции? Здорово! Там, наверное, и кормить будут поинтереснее, чем здесь, в нашем «благословенном» гадюшнике. И лупить, и обзываться не будут… Только все это – чушь собачья и ерунда, я думаю. Врет этот профессор, как дышит. Это он меня-то, такого красавчика, к себе в помощники?! Папа Фергюссон лопнул бы от смеха!

Хотя... Выглядел Профессор вполне себе солидно. Чем черт не шутит? А вдруг не врет?

– «Питер Пэн и Венди». Это моя любимая книга. – сказал, наконец, я.

И тут я увидел, как лицо профессора внезапно исказилось, как если бы он вдруг собрался заплакать. Да что это с ним?

Профессор, словно спохватившись, отвернулся и, вынув из кармана своего дорогого плаща носовой платок, громко высморкался в него. Повернувшись ко мне снова, он уже выглядел почти совсем спокойным, только глаза его были чуть красноватыми и припухшими.

– А почему именно эта книга так тебе нравится? – спросил он меня уже каким-то другим, как будто чуть надтреснутым, голосом.

– Питер Пэн свободен, ему никто не указывает, что делать! Он не взрослеет и летает везде, где захочет. Я тоже хочу, как Питер Пэн! – проговорил я, не глядя ему в глаза.

Профессор как будто заставил себя сидеть на стуле, хотя видно было, что он готов взлететь под потолок вместе с ним, так его обрадовали мои слова.

– Так ты хочешь летать, Эгиль?! Так ведь это как раз то, зачем я здесь!

Он схватил меня, легко поднял со стула и мгновенно прижал меня к своей груди. Прямо как моя бабушка, чемпионка по обниманию…

Как же это хорошо…

– Мальчик мой, ты будешь летать! Ты будешь летать!..

Профессор Лунд. Знакомство с человечком.

Когда этот маленький человечек, изломанный судьбой, назвал свою любимую книгу, меня будто ударили в самое сердце.

Это была та самая книга, которую я читал моему малютке Густаву каждый вечер перед сном. И которую он любил больше всего на свете.

После моего чтения Густав каждый раз, уютно укладываясь на бок и, почти уже засыпая, тихонько спрашивал меня:

– Папочка, я ведь тоже смогу летать, как Питер Пэн?

И сладко засыпал, не дожидаясь ответа.

Он был славный мальчуган, мой Густав. Умненький, красивый, как его мама, моя любимая Ингрид. Он был нашим ангелочком, которого мы любили больше всего на свете.

Густав был, что называется, «поздний ребенок». Мы с Ингрид познакомились уже довольно взрослыми. Мне было тридцать пять, Ингрид – тридцать три.

Дело было в лучевой клинике Радиумхеммет23, куда я приехал в 1935 году для знакомства с методами стандартизации дозировок радиотерапии раковых опухолей.

В физической лаборатории мое внимание сразу привлекла очаровательная голубоглазая блондинка, которая ассистировала директору лаборатории доктору Ральфу Сиверту. Мы были представлены.

Я пробыл в Радиумхеммет почти месяц. И все это время мы встречались с красавицей ассистенткой в лаборатории, столовой для персонала, коридорах клиники. Как будто сама судьба не давала нам разминуться.

Буквально за день до моего отъезда я предложил девушке прогуляться по Стокгольму. Мы бродили по узким мощеным улочкам старинного Гамла Стана24 и почти не разговаривали. И странное дело, было ощущение какой-то тонкой, но очень глубокой связи между нами. И когда мы шли по самой узкой улочке Стокгольма - Прэстгатан25, мы невольно прижимались плечами друг к другу. Перед лестницей, ведущей с Прэстгатан вниз к Вестерлонггатан я мягко взял Ингрид за плечи, бережно повернул к себе лицом и осторожно поцеловал ее прекрасные губы. Она закрыла глаза и не сопротивлялась.

Через пару месяцев я приехал в Стокгольм снова, уже для того, чтобы сделать Ингрид официальное предложение.

Потом были знакомства с родителями, благословения и все, что обычно бывает в таких случаях.

После того как мы зарегистрировали брак в Стокгольмской ратуше и были улажены все формальности в клинике, мы с Ингрид, теперь уже моей прекрасной супругой, уехали ко мне в Лунд.

С тех пор Ингрид работала моим ассистентом. Мы понимали друг друга с полуслова. Часто один из нас заканчивал фразу, начатую другим.

Почти четыре года мы не могли завести ребенка. Возможно, из-за тех опасностей, которым подверглось здоровье моей любимой в период работы в Радиумхеммет.

Но наконец Господь услышал наши молитвы и 31 августа 1939 года на свет появился Густав. Тогда я купил моей прекрасной жене самый роскошный аромат, какой смог найти - «Joy». Ведь она подарила мне такую огромную радость!

А на следующий день Германия вторглась в Польшу.

С началом войны работы не убавилось, скорее даже наоборот.

Густав рос, а я не мог быть с ним так много, как мне хотелось. Работа в лаборатории, лекции, студенты, конференции и симпозиумы… Все это отнимало львиную долю моего времени. И я страстно любил все это.

С моим ангелочком я мог быть лишь в выходные, на Пасху и вечерами за семейным столом. Да во время чтения нашей книжки перед сном…

15 июля 1944 года я проводил дополнительное лекционное занятие по просьбе студентов, которые в течение прошлого семестра проходили временную военную службу. В лекционный зал быстро вошел ассистент кафедры и сказал негромко, чтобы не услышали студенты:

«Господин Профессор, звонила фру Лунд, просила Вас срочно приехать в госпиталь. Что-то с Вашим сыном…»

Ему скоро должно было исполниться пять лет, когда он заболел.

Началось все как грипп – вялость, усталость, кашель. Потом сильная головная боль, лихорадка.

А потом по всему телу Густава рассыпались кровоизлияния…

Очень скоро увеличились лимфоузлы.

Проведенные исследования говорили однозначно: острая лейкемия.

А потом появились признаки страдания мозга…

Он умирал несколько недель, и никто не мог его вылечить. Болезнь развивалась стремительно. Постепенно отказывали органы и нам стало ясно, что мы теряем его.

В последний день ему как будто стало получше, и мы с Ингрид воспрянули духом, надежда поманила нас своим слабым отблеском. Но доктор, лечивший Густава, печально покачал головой…

Мой светлый ангел, мой Густав… Он лежал в госпитальной палате, на широкой, покрытой белоснежными простынями кровати, такой маленький, такой бледный. Запавшие синие глаза его смотрели на нас из серо-синюшных колодцев глазниц и казались огромными.

Я наклонился к Густаву, видя, что он хочет мне что-то сказать.

Он посмотрел на меня так, что сердце мое готово было разорваться в груди.

– Папочка, я ведь буду летать, как Питер Пэн, правда?

– Конечно, мой прекрасный, ты будешь летать, как Питер Пэн… - сказал я сквозь душившие меня слезы. – Обязательно.

Ингрид нежно поцеловала бледный, с кровоизлияниями, лобик Густава, сдерживаясь уже из последних сил, чтобы не испугать его своими слезами и отчаянием.

Густав глубоко вздохнул, глядя уже куда-то мимо нас, слабо улыбнулся и потерял сознание. Как будто тихо уснул после чтения своего любимого «Питера Пэна» …

Доктор сказал, глядя на меня с выражением крайней печали, что необходимо как можно скорее пригласить священника.

Больничный капеллан26 очень скоро появился в палате. Нам с Ингрид он сказал: «Возьмите мальчика за руки, побудьте с ним, я соборую его в вашем присутствии».

Священник произвел на меня впечатление очень теплого и спокойного человека. Его поведение как бы говорило нам: ничего страшного не происходит, это просто переход в другую жизнь, это правильный и естественный ход событий. И, как ни странно, это действительно нас немного успокоило.

Поскольку Густав был без сознания, священник возложил на Густава руки и спокойным голосом прочел над ним молитву, а затем произнес, обращаясь к нам с Ингрид: «Господь ждет его».

На лице Густава было выражение спокойствия и умиротворения.

Вскоре врач констатировал смерть.

Наш маленький ангел покинул нас, чтобы навсегда остаться в наших воспоминаниях.

Это произошло в его пятый день рождения, 31 августа 1944 года…

А сегодня я услышал те же слова, что говорил мне перед смертью мой бедный сын, от этого большеголового карлика с глубоко запавшими очень умными и злыми глазами, за которым я пришел в полутюремный приют для жертв расовой политики шведского государства.

Он разговаривал со мной так, словно все время ожидал удара или оскорбления. Иногда даже было странное ощущение, будто он просто отсутствует. Но, честно говоря, я сам был в этом виноват. Я изначально взял такой тон.

И сделал я это неспроста. Ведь я пришел не ради него. Я пришел ради дела государственной важности. Мне важно было спровоцировать нужного мне для проекта человечка. Уколоть его в самое больное место. Разозлив – раскрыть, взорвать его изнутри, заставить проявить свои настоящие чувства. Вынудить его согласиться уйти со мной из приюта и работать в проекте.

Но, как оказалось, всего этого и не требовалось. Он победил меня всего лишь короткой фразой. И я оказался беспомощен перед этим маленьким большим ребенком, всегда готовым ударить в ответ или замкнуться в себе.

Он уже был в моих объятиях, а я не знал, что мне делать дальше.

И в этот момент я решил бесповоротно: он будет свободен. А там – он сам будет решать, как этой свободой распорядиться.

Часть 2. Новая жизнь.

Фру Ингрид Лунд. Удивительная просьба.

В начале лета 1946 года Бьорн все так же пропадал в своей лаборатории.

Я уже не ассистировала ему года два, с тех пор как болезнь унесла нашего мальчика. Этому было несколько причин, но две из них были главными.

Те, кто терял любимого ребенка, поймут, о чем я.

Мы с Бьорном очень тяжело перенесли нашу потерю. Для того, чтобы избежать невыносимой боли от воспоминаний, мы убрали подальше с глаз все фотоснимки, хоть как-то связанные с Густавом, его игрушки, книжки. И это хоть немного облегчало наше существование.

Некоторое время мы старались как можно меньше общаться. Нет, вне всякого сомнения, мы любили друг друга не меньше, чем в то благословенное время, когда наш драгоценный сынок был с нами.

Но между нами возникла огромная пустота, которая теперь зияла там, где был Густав. С его смертью исчезло нечто очень важное, что согревало нас, делало нас семьей, а не просто мужчиной и женщиной, живущими вместе по любви. Его смех оживлял наш дом, наш мир. Его постоянные вопросы требовали нашего внимания здесь и сейчас. Даже во время работы в Университете мы всегда точно знали, что, вернувшись домой, мы непременно обнаружим там нашего мальчика, который, замучив за день няню, сразу перенесет на нас свое внимание. И обнимет нас так крепко, что вся усталость, накопившаяся за день, враз исчезнет без следа. И мы спешили домой вместе, чтобы эта встреча состоялась как можно скорее.

Когда же Густав покинул нас, это теплое ожидание встречи исчезло. Возвращаясь из Университета, мы попадали в остывший, постаревший, потерявший свои яркие краски и звуки мир, который раз и навсегда оставило солнце.

Работая вместе, мы были бы друг для друга постоянным напоминанием о нашей общей боли, и это было бы невыносимо.

Я слышала о семьях, которые, потеряв ребенка, рассыпались и исчезали. И я теперь понимаю, как это происходит.

Но, хвала Господу, мы смогли пройти через это и остаться вместе. Потому что я не смогла бы жить без Бьорна.

Для того, чтобы сохранить нас, мы пришли к необходимости проводить наше рабочее время врозь.

Поэтому я перевелась в другую лабораторию.

Теперь мы были вместе только дома и только вечерами. Выходных у Бьорна теперь не было, он работал практически постоянно.