Чужая Шинель

* * *

К реке он спустился по второй улице, той, что шла от кирхи. Улица была крутая, обледеневшая, и кто-то посыпал её золой. У подножия, у самой воды, работали фольксштурмисты. Их было человек десять: старики и подростки. Они рыли окоп поперёк дороги, ведущей к мосту, — вернее, пытались рыть, долбили мёрзлую землю кирками и ломами, и земля отлетала мелкими комьями, как кремень. На руках у них были не повязки — повязка была только у одного, у старшего, седого, с медалью ещё за ту войну, — а у остальных просто белые тряпки, наспех намотанные на рукав. Винтовки стояли в пирамиде у забора. Винтовки были разные: две немецкие, одна какая-то итальянская, две старые, с длинными штыками, ещё с той войны. Рядом с пирамидой лежали три фаустпатрона, похожие на большие толкушки для картошки.

Один из подростков, долговязый, в очках с треснувшим стеклом, на секунду разогнулся и посмотрел на Лукина, на его унтер-офицерские нашивки, и в глазах у него было что-то такое, от чего Лукин отвёл взгляд. Восторг, что ли. Мальчишка смотрел на него, как смотрят на настоящего солдата.

Лукин пошёл вниз по течению, по тропинке вдоль берега, к мосту.

Мост был небольшой, однопутный, на трёх пролётах. Фермы клёпаные, серые, старые — прошлого века, наверное, ещё до той войны. Быки каменные, из серого гранита, с ледорезами. Лёд на реке стоял крепкий, у быков — вздыбленный, торосами. Лукин шёл медленно, как гуляют, как ходят солдаты, которым некуда идти, и смотрел.

На каждом быке, на высоте метра два над льдом, в кладке темнели квадратные ниши, заложенные досками. Доски были новые, светлые, на шурупах, а не на гвоздях — чтобы быстро отвинтить. Зарядные камеры. От двух ниш по кладке вверх, к настилу, тянулись тонкие чёрные шнуры, прикреплённые скобами. По настилу шнуры уходили к правому берегу, к будке путевого обходчика, рядом с которой стоял дом. Дом был двухэтажный, кирпичный, с крутой крышей и с зелёными ставнями. Ставни были открыты. Из трубы шёл дым.

У входа на мост, у будки, стоял часовой — тоже старик, в длинной шинели старого образца, с винтовкой, на которой висела, как на вешалке, его шапка. Голова у старика была повязана платком, как у бабы. Он грелся у железной бочки, в которой горели щепки, и смотрел на Лукина без всякого интереса.

— Проходить нельзя, — сказал он, когда Лукин подошёл ближе. — Военный объект.

— Я не прохожу. Я смотрю.

— Смотреть тоже нельзя.

— Почему?

Старик подумал.

— Не знаю, — признался он. — Сказали — нельзя. Наверно, потому, что взорвут скоро.

— Когда?

— А это не мне знать. Это господину обер-инспектору знать. Или вот эсэсовцам, что приедут. Говорят, приедут. — Он посмотрел на Лукина внимательнее. — А тебе-то что? Ты из сапёров?

— Нет. Пехота.

— А. — Старик потерял к нему интерес. — Пехота. Пехоте тут смотреть нечего.

Лукин постоял ещё немного, глядя на мост. На правом берегу, у будки, на стене, висел металлический ящик, серый, с замком, и от него шнуры уходили в землю. Подрывная станция. Или распределительная коробка. Если бы здесь был сапёр, он сказал бы точнее. Лукин не был сапёром. Он знал только, что мост готов и что всё, что нужно, — это соединить два провода в ящике, и тогда три пролёта клёпаного железа прошлого века упадут на лёд. Сафронов говорил: таких мостов десятки. Сафронов говорил: голова. И голова эта сейчас сидела в двухэтажном доме с зелёными ставнями, в тридцати шагах от ящика с проводами, и топила печку.

Он повернулся и пошёл обратно вверх, к городу.

* * *

Часы на ратуше стояли, но у Лукина были часы Штайнера, и они показывали без двадцати двенадцать. Через двадцать минут его ждали в комендатуре. Там его определят. Это значило: впишут в какую-нибудь сводную роту, из таких же, как он, отбившихся и потерявшихся, дадут винтовку, двух стариков и мальчишку в очках под начало и поставят в окоп у моста, или отправят на машине на юг, к Алленштейну, затыкать дыру. Это значило конец всему. Не явиться — значило, что к вечеру жандарм с белыми ресницами начнёт его искать. Город был маленький. Найдёт.

У Лукина были двадцать минут и восемь часов светлого времени. Нужно было, чтобы прошли восемь часов, а двадцать минут — нет.

Он свернул в переулок за кирхой. Переулок был узкий, мощёный, с глухими заборами, и в конце его стоял дом, одноэтажный, с мансардой, с палисадником. Калитка была открыта. Дверь — тоже, чуть-чуть, на ладонь. На крыльце намело снега, и в снегу не было следов. Никто не входил и не выходил со вчерашнего снегопада.

Он вошёл.

В прихожей висели пальто — два женских, одно детское, синее, с латунными пуговицами. На полу стояли боты, тоже детские. Дальше была кухня, и в кухне был накрыт стол. Три тарелки, три чашки, в одной на дне — коричневый круг высохшего кофе. Хлебница с куском хлеба, твёрдым, как камень. Масленка с маргарином. Банка с повидлом, открытая, с ложкой внутри. На краю стола лежала раскрытая тетрадь, школьная, в линейку, и в ней детским почерком было выведено «Диктант» и дальше ничего. Ручка с пером лежала рядом. Чернила в чернильнице замёрзли и вздулись пузырём.

Печь была холодная. Окно, выходящее во двор, затянуто инеем изнутри, так что свет в кухне был белёсый, молочный, как в больнице.

Лукин стоял на пороге кухни и смотрел на стол. Он видел: позавчера или вчера, утром, они сели завтракать. Мать, ещё кто-то — бабушка? сестра? — и ребёнок, который должен был после завтрака писать диктант. И в это время что-то случилось. Кто-то постучал в окно. Кто-то крикнул с улицы. Кто-то принёс весть. И они встали из-за стола, оделись — нет, не все оделись, синее детское пальто так и висит в прихожей, — и ушли. Не взяв ничего. Не убрав со стола повидло. Ушли так быстро, что не закрыли дверь. Почему? Куда? Ушли с обозом? Уехали на вчерашнем поезде, том, что был набит солдатами? Или не уехали, и не ушли, а их увели? Кто? Ничего этого нельзя было узнать.

Он сел за стол — на тот стул, где стояла чашка с высохшим кофе, — и положил руки на скатерть. Скатерть была клетчатая, сине-белая. Он сидел и смотрел на тетрадь. «Диктант». Буквы круглые, старательные, с наклоном, какого требуют в немецкой школе, — у нас требуют другой. Ребёнку было лет восемь. Девочка, судя по ботам. Он подумал о девочке Фальке — тихой, которая рисует, — и подумал, что ей, наверное, примерно столько же, и тут же отогнал эту мысль, как отгоняют муху.

В доме было тихо. Только в соседней комнате, где он ещё не был, что-то тикало. Он встал и пошёл туда. Это была гостиная: диван с вышитыми подушками, фикус в кадке, замёрзший, с чёрными листьями, фотографии на стене — мужчина в форме, мужчина в свадебном костюме, тот же мужчина с младенцем на руках. На комоде стояли часы. Маленькие, настольные, с фарфоровым циферблатом и розочками по краю. Они шли.

Кто-то завёл их перед уходом. Или они были из тех, что заводятся на восемь дней, и их завели в воскресенье, как всегда, по привычке, и они шли, не зная, что в доме больше никого нет, и будут идти, пока не кончится завод. Ещё дня четыре, может, пять.

Лукин вернулся на кухню, сел на тот же стул и достал из кармана хлеб с опилками. Он ел медленно, отламывая по кусочку, и смотрел в белое окно. Часы в гостиной тикали. Двенадцать. Пять минут первого. Десять. Комендатура ждала его. Ждала, ждала и перестала. Где-то там, на втором этаже ратуши, писарь вписал его фамилию — Штайнера фамилию — в список неявившихся. Или не вписал. Может, там и списка никакого не было. Может, там, на втором этаже ратуши, сидел такой же писарь, как этот дом, — с недопитым кофе, с недописанным диктантом, — и всем было уже всё равно.

Он не позволил себе в это поверить.

* * *

День тянулся. Лукин не спал, хотя хотелось. Он сидел на кухне, потом в гостиной, на диване с вышитыми подушками, потом снова на кухне, и думал, как будет разговаривать с Фальке.

Он перебирал варианты, как перебирают ключи на связке. Можно было прийти как Штайнер и попроситься на постой. Пожить, присмотреться, улучить момент. Момента может не быть: город эвакуируется, мост вот-вот взорвут, эсэсовцы, о которых говорил старик, приедут. Можно было прийти как Штайнер и сказать правду не сразу, а потом — через час, за чаем, когда девочка ляжет спать. Можно было прийти с «вальтером» в руке и не говорить ничего, кроме: «Одевайтесь». Пятьдесят два года. Девяносто километров. Без рации. Без Хомякова. Мимо жандармов с цепями.

Без ребёнка, сказал Сафронов.

Хорошо, подумал Лукин. Допустим, без ребёнка. Значит, девочку оставить здесь, с соседкой, с фрау Брандт. Город эвакуируется. Соседка пойдёт с обозом, возьмёт девочку. Или не возьмёт. Или не пойдёт. Это не его дело. Это никогда не было его делом.

Он поймал себя на том, что третий раз за день думает о девочке, которую ни разу не видел, и разозлился. На себя. На Сафронова. На синее пальто в прихожей. На часы, которые тикали в гостиной, как будто кто-то стоял за стеной и стучал пальцем по дереву.

Он открыл планшет, достал карту, разложил её на клетчатой скатерти, отодвинув чашки, и долго, сосредоточенно, водил по ней пальцем. Вальдхайм. Мост. Дорога на север — на Кёнигсберг. Дорога на юг — туда, откуда он пришёл, туда, где сейчас, должно быть, уже гремело ближе, чем вчера. Он прислушался. Да. Если сидеть тихо, если задержать дыхание, — с юга, сквозь стены, сквозь тиканье часов, доходил звук, низкий, как гул в морской раковине. Фронт шёл. Фронт шёл сюда быстрее, чем можно было идти отсюда.

Значит, может быть, ничего не нужно. Может быть, нужно просто ждать — день, два, три, — пока не придут свои. Сидеть в этом доме, и есть повидло ложкой из банки, и слушать часы. А потом выйти навстречу и сказать: «Вот он. Вот ваш Фальке. Вон тот дом с зелёными ставнями».

Но мост. Мост взорвут раньше. Мосты всегда взрывают раньше. И эсэсовцы приедут раньше. И Фальке, если он не дурак, а он не дурак, уйдёт раньше. На север. С девочкой. С головой.

Лукин сложил карту.

* * *

Стемнело в начале пятого. Он вышел, когда на улицах уже не было никого, кроме теней в окнах, и пошёл к реке. Снег скрипел под сапогами Штайнера, громко, как наст. У окопа поперёк дороги никого не было: фольксштурм разошёлся по домам. Кирки и ломы лежали на бруствере, брошенные, и одна кирка торчала из мёрзлой земли, воткнутая, как флаг.

Внизу, у моста, у будки, горела бочка. Часовой — тот же старик или другой — сидел на ящике рядом, сгорбившись, протянув руки к огню. Он не видел Лукина: огонь ослеплял.

Дом с зелёными ставнями стоял чуть в стороне, у насыпи, за низким штакетником. На первом этаже горело одно окно. Ставни на нём были открыты — то ли забыли закрыть, то ли в этом городе уже никто не соблюдал затемнения. Свет был жёлтый, керосиновый, тёплый. Лукин подошёл к штакетнику, остановился в тени и посмотрел в окно.

Там была комната с низким потолком. Изразцовая печь в углу. Стол под лампой с зелёным абажуром. За столом, спиной к печке, сидела девочка.

Ей было лет десять. Может, меньше — она была маленькая, узкоплечая, в вязаной кофте, и тёмные волосы были заплетены в две косы, перевязанные на концах тряпочками. Она сидела, наклонившись над листом бумаги, и рисовала. Рисовала цветными карандашами, медленно, высунув кончик языка. Рядом с ней на столе сидела тряпичная кукла, прислонённая к сахарнице. Девочка время от времени что-то говорила кукле, не поднимая головы, и Лукин видел, как шевелятся её губы.

Он не видел, что она рисует. Он видел только, что она рисует жёлтым — долго, старательно, кругами, в одном углу листа. Солнце, догадался он. Дети везде рисуют солнце в углу.

Потом в комнату вошёл мужчина.

Он вошёл сбоку, из-за печки, и Лукин сначала увидел только его руки, потому что он встал у стола, спиной к окну, и наклонился над девочкой. Руки были большие, с длинными пальцами, с тёмными суставами. Потом мужчина выпрямился. Он был высокий, сутулый, в жилете поверх рубашки, без пиджака. Седые волосы коротко подстрижены. Очки на лбу. Он что-то сказал девочке, и она подняла голову и ответила, и он кивнул.

Потом он достал из кармана жилета часы.

Это были карманные часы, серебряные, на цепочке. Он открыл крышку, посмотрел на циферблат, потом взял часы в левую руку и большим и указательным пальцами правой начал заводить. Медленно. Не глядя. Глядя на девочку. Лукин видел, как поворачивается головка завода — раз, ещё раз, ещё, — и считал: шесть, семь, восемь. На двенадцатом мужчина остановился, закрыл крышку и убрал часы в жилет. Как делал, наверное, каждый вечер, каждый день, всю жизнь, — так, как никто больше в этом городе уже ничего не делал. По привычке. По порядку. Будто время ещё что-то значило.

Девочка снова склонилась над рисунком. Мужчина стоял над ней, положив руку на спинку её стула.

Лукин стоял в тени за штакетником. Мороз пробирался под шинель Штайнера, под шов на спине, под лопатку. Он думал: «Вот он. Голова». Он думал: «Пятьдесят два года». Он думал: «Без ребёнка». И ещё одну вещь он думал, которую не мог бы сказать словами, даже самому себе, ни по-русски, ни по-немецки, ни языком книг, ни языком окопа, — что-то про часы, и про руку на спинке стула, и про жёлтое солнце в углу листа.

Он вошёл в калитку. Поднялся на крыльцо — три ступеньки, обледеневшие, подметённые. Поправил ремень. Снял каску и пилотку и сунул их под мышку, как входят в дом, где живут люди.

Потом постучал.