Секрет Сибирского Старца

Большинством голосов победил Влад, но, честно говоря, Сильвестр не удивился этому, потому как Верочка была уж очень нерешительной, хотя, в отличие от своего конкурента, и вытянула все вопросы, заданные в ее игре.

Между тем Влад не подвёл и оправдал доверие команды, очень быстро влившись в коллектив и перетянув лидерство на себя. В игру он входил уже капитаном команды. Сейчас пришла дурацкая мысль: а если бы он тогда уговорил Герасима остаться или взял Верочку, может быть, Влад и не утонул бы. Сильвестра опять передёрнуло от страшных воспоминаний.

Сегодня тренироваться закончили раньше, потому что ни у кого не было настроя. Вечер уже хозяйничал между столетних сосен, а яркое летнее солнце, покраснев за неудачный день, медленно опускалось за горизонт. Сильвестру вдруг пришло в голову провести собственное расследование, ну хотя бы для того, чтобы убедиться, что Влад утонул, а не стал чьей-то жертвой.

Молодого человека ранним утром нашёл старик, живущий неподалёку в заброшенной деревне. Таких поселений в стране становится всё больше, где на пять развалившихся домов один житель. Обычно это столетний дед или такая же глубокая старуха. Молодёжь перебирается в города или посёлки, туда, где есть прелести цивилизации: магазины, поликлиники, школы. А эти деревни живут ровно до последней минуты пребывания на этой бренной земле своего единственного жильца и умирают вместе с ним.

Сильвестр решил сходить и поговорить со стариком. Зачем, он не мог объяснить даже себе, но ничего не делать тоже не мог. Хотя деревня и находилась в двухстах метрах от турбазы, но, по мере приближения к ней, пейзаж менялся на глазах. Огромные ели с пролегающими меж них извилистыми дорожками, сменил лес, заполненный валежником, – непроходимый и угрожающий. Солнце дополняло жуткую атмосферу, оно уже садилось за макушки деревьев, делая тени длиннее.

Деревня, видимо, догадывалась о своем скором исчезновении и уже увядала. Некогда просёлочные дороги превратились в тропинки из-за того, что по ним давно никто не ездил. Деревья и кустарники хозяйничали повсюду, даже в заброшенных домах, безжалостно проламывая им крыши и выбивая окна.

Сильвестр нашел более-менее целый дом и осторожно открыл калитку. Он никогда и никому не признавался, что до ужаса боялся собак. Нет, не так. Собаки были самым страшным кошмаром Сильвестра Дудки. Он боялся даже болонок на поводке, которые с тявканьем бросались на него, выбегая из лифта. Это приводило его в состояние, близкое к панике, и хотелось крикнуть улыбающимся хозяевам лающих мочалок, мол, проявите уважение, это ваши собаки, и есть люди, которые их боятся, некоторые просто не любят, третьи имеют сильнейшую аллергию на шерсть, но молчал, боясь показаться жалким.

Эта фобия у него взялась из детства, но она не была чем-то простым и логичным. Из-за страшных обстоятельств она мутировала, образовав смертельный клубок, который не каждый смог бы вынести. Да и Сильвестр, если честно, не выносил, иногда сдаваясь под гнетом этого груза. Он, как всегда, нервно потрогал свою бороду, пытаясь успокоиться. Эта привычка была оттуда же, из страшного прошлого, когда очень сильно болели и тело, и душа.

Дом, который он определил как жилой, не сильно отличался от остальных, разве только не так сильно покосился забор и уцелели крыша и окна. Сад перед домом почти превратился в дикий. На скрип калитки никто не вышел, а самое главное, никто не выбежал, и Сильвестр уже увереннее подошел к крыльцу.

– Есть кто дома?! – крикнул он осторожно, всё еще боясь появления собаки.

Ну не может в деревне старик жить один, без охраны. Хотя бы даже потому, что скучно, а собака в сельской местности – это и товарищ, и слушатель, и питомец, ухаживая за которым человек чувствует себя нужным. Он знал это хорошо, знал и никак не мог забыть.

Не дождавшись ответа, Сильвестр решил крикнуть громче, но только раскрыл рот, как на крыльцо медленно, переваливаясь с ноги на ногу, вышел хозяин.

– Чего орёшь? – неприветливо спросил он и насупил брови.

Это был старик, который вчера утром нашёл Влада. Сильвестр видел, как его на берегу опрашивал полицейский. Тогда он тоже был хмур и немногословен, повторяя одно: «Рыбалить пошёл, окуня я копчу да туристам на турбазу продаю».

Только сейчас, в спокойной обстановке пришёл закономерный вопрос: каким таким туристам он продаёт улов? Турбаза еще не работает, а студенты только неделю как заехали, да и не купят они у него рыбу. Лучше на чипсы в буфете потратятся.

Сильвестр тогда хоть и пребывал в шоке и боролся со своими демонами, которые быстренько нагрянули на его ужас, как пчелы на мед, но заметил, что старик не выглядел испуганным или расстроенным, он был задумчив, словно бы не понимал, что происходит, или знал больше, чем говорил. Возможно, именно то ощущение у озера и сподвигло преподавателя на разговор с ним.

– Здравствуйте, – поздоровался Сильвестр как можно вежливее.

Он знал, что его внешность и манера общения не располагают к нему людей, и боялся оттолкнуть неприветливого старика.

– Дальше говори, – сказал старик. – Нет у меня времени лясы с тобой точить. Устал я, только из города приехал.

– Так на чем вы приехали? – оглядел двор Сильвестр, пытаясь найти транспортное средство. – Автобусы же сюда не ходят, да и попутку найти практически невозможно. Неужели от трассы пешком шли?

Он не знал, зачем всё это спрашивает. Какая разница, на чем приехал этот старик из города? Просто ему показалось, что начинать с сути неправильно и светская беседа просто необходима, а так как вести их он не умел, то и получилось коряво.

– Так вот на «карпике» и приехал, – показал в сторону дед и усмехнулся.

Сильвестр проследил взглядом и увидел в кустах мопед. Старый маленький мопед, каких он не видел уж лет сто. Последний раз это произведение советского автопрома попадалось на глаза, когда Сильвестру было лет восемь, в деревне у бабушкиного соседа, мужика пьющего и весёлого. Но даже тогда в воспоминаниях маленького Сильвестра это был очень старый транспорт. Любопытство пересилило воспитание, он подошёл к нему и потрогал, будто сомневался, что тот настоящий. На облезшем от зелёной краски бензобаке с трудом читалось название «Карпаты».

– И он ездит? – никак не мог поверить Сильвестр.

– А куда он денется, – вздохнул старик. – Правда медленно, сволочь такая. Я вчера как выехал в обед, так только к ночи был в городе. Дела сделал и обратно. Но ночью меня сморило, и потому в лесу заночевал, а поутру снова на «карпик» и домой. Тяжеловато мне такой путь делать, раньше шибче оборачивался, а сейчас почти сутки уходят.

На крыльцо из дома вышла огромная белая собака и зарычала на Сильвестра. Это случилось так неожиданно, что он не успел взять себя в руки, попятился и повалился вместе с «карпиком» на землю.

– Свои, Татарин! – скомандовал дед, и собака совершенно спокойно, словно бы и не рычала только что, оголяя свои огромные клыки, устроилась у ног старика. – Ты не боись, – обратился он к Сильвестру, – пёс своих не трогает. Вот я сейчас сказал, что свои – и всё, теперь он, где бы тебя ни встретил, признает.

– А почему Татарин? – спросил Сильвестр, вставая и отряхиваясь после своего позорного падения.

– Порода у него больно мудрёная. Умные, добрые, а главное, хозяина защищают до последней капли крови. Мне его маленьким щенком девица одна привезла из Татарстана, за помощь мою. Говорит, такого щенка днём с огнём не найдёшь, ценятся очень. Думаю, она много за него отдала, понимала, что деньгами я не возьму, а от него отказаться не смог. Вот только породу забыл, да и не надо мне оно, друг он и есть друг, а какого происхождения, не важно. То как у людей, так и у собак.

– А что же ваш сторож на меня еще у калитки не накинулся? – спросил Сильвестр, полностью придя в себя, но по-прежнему осторожно поглядывая в сторону псины, которой он, к слову, стал полностью безразличен.

– Так на охоту он ходил, только вернулся, бегает в лес зайцев ловить, развлекается. – Дед с нежностью посмотрел на пса. – Уже не знаю, что со шкурами-то и делать, может шубу к зиме справить?

– Так он из дому вышел, какой лес? – возмутился Сильвестр, точно пытаясь поймать старика на вранье.

Слишком у него всё сказочно получалось – и мопед работает, да так, что до города и обратно и даже не рассыпается по дороге, и собака сама зайцев в лесу загоняет.

– А ты вообще кто такой? – опомнился старик. – Пришёл тут, вопросы задаёт.

– Я преподаватель и руководитель группы студентов, которые сейчас участвуют в интеллектуальных студенческих играх. Они проходят на турбазе по соседству. Вы вчера рано утром нашли моего студента.

Старик перестал возмущаться, вздохнул и сел на лавочку.

– Дверь у меня на заднем дворе, в нее Татарин и зашёл. Через лесную калитку бродит, сподручнее ему, вышел – и сразу в лесу, – сказал старик словно бы невпопад, но Сильвестр понял, что тому надо подумать.

– Вы поймите, я точно знаю, что Влад не мог утонуть. Он не умел плавать и никогда бы не пошёл на Чёрное озеро, да еще и так рано. Конечно, я не забираю хлеб у полиции и не собираюсь проводить полноценное расследование, но мне необходимо понять, что произошло тем утром. Конечно, молодость, могла где-то кровь взыграть, но они все у меня хорошие ребята.

– Да уж, хорошие… – вздохнул дед. – Твои хорошие такую кашу заварили, что уж и не знаю теперь, как расхлёбывать. Полиции я ничего рассказывать не стал, подумал, своими силами разберёмся. Но что-то и мне уж боязно, что пока эти свои силы приедут, может произойти неизбежное.

Сильвестр молчал, стараясь не спугнуть искренность старика, одновременно с этим у него по спине бежал уже готовый накрыть его страх. Значит, все-таки он не ошибся, все-таки это не простой несчастный случай.

– Давай так, – сказал старик, словно решившись на что-то. – Я сейчас заварю чай смородиновый, у меня такое чудесное варенье из шишек есть, пальчики оближешь, мы сядем с тобой на поляне и спокойно всё обдумаем. Ты же мне пообещаешь полиции пока то, что я тебе расскажу, не докладывать, а мне помочь разобраться. Возможно, и решим всё миром, раз они у тебя хорошие. Есть у меня одно предположение.

– На поляне? – переспросил Сильвестр и стал оглядываться.

– Вон там, под грушей у меня стол и лавочки, я это место поляной называю. Там и говорить будет спокойнее, и чай пьётся замечательно.

Когда старик скрылся в доме, Сильвестр уселся на лавочку на импровизированной поляне и стал ждать.

«Хуже всего на свете – это дожидаться и догонять», – писал в «Тихом Доне» Шолохов, и Сильвестр был не совсем согласен с классиком. Догонять не так сложно. Когда ты догоняешь, ты видишь спину бегущего впереди, цель, конечную точку. Когда же ждёшь, данные понятия отсутствуют, и психика постоянно напрягается от того, что ты не понимаешь, когда, сколько еще надо ждать, а вдруг бесконечность? А это понятие наш мозг не может осознать и начинает искать ему замену, поэтому при ожидании возрастает тревожность.

Понятие Вселенной, вечности, слова «никогда» или «всегда» – это лишь слова и ничего больше. Человеческий разум так устроен, что защищает своего владельца от сумасшествия, мозг знает, что у всего есть начало и конец, и так по кругу.

Сначала Сильвестр подумал, что это всего лишь его ощущения, что прошло слишком много времени, но когда солнце полностью село за горизонт, оставив лишь блики на сонном небе, а в доме у старика так и не загорелся свет, то ощущение переросло в уверенность.

Сильвестр решил зайти в дом и найти хозяина. Вдруг тому стало плохо? Помня про собаку, он очень аккуратно наступал на скрипучие половицы. Из небольших сеней Сильвестр попал в горницу, в которой была печь. Горница оказалась проходной, она выходила на веранду. В сумерках Сильвестр увидел сидящего на стуле спиной к нему хозяина, и Татарина, уютно расположившегося у его ног.

– А я вас на поляне жду, – сказал Сильвестр громко, и это почему-то прозвучало зловеще в тишине комнаты.

Татарин лишь лениво повернул в сторону вошедшего голову и, видимо, не увидев для себя ничего интересного – отвернулся.

Сильвестр подошёл к старику и увидел безжизненные глаза, открытые навстречу вечности. То, что старик был мёртв, не вызывало никакого сомнения – Сильвестр уже видел такие глаза, тогда, когда страх пришёл к нему в первый раз. Да что там, тот страх до сих пор был с ним, он усевшись к нему на плечи в прошлом, так и катился всю жизнь как ребенок на спине своего папы, радостно подгоняя.

На мгновение глаза старика напомнили Сильвестру глаза, которые он видел каждый день во сне, и Сильвестр бросился бежать. Он не отдавал себе отчёта, зачем и куда он бежит. Впереди была не дорога, а чернота и пустые глаза, смотрящие в вечность. Возможно, он мог бы бежать так еще долго, но в лицо ударил резкий свет, и удар в бок отбросил его в кусты.

Сознание решило, что это избавление, и заставило мозг выключиться одним щелчком, как выключают в комнате свет.

Глава четвертая. Полина

– Ну, Васильевна, ты, конечно, тот еще водитель, – произнёс в образовавшейся после столкновения гробовой тишине Вовка и тяжело вздохнул: – Ну что, примем на веру, что это была прекрасная лань, и поедем дальше или все же пойдём посмотрим, кого убили? – спросил он у замерших Полины и Герасима.

– П-п-почему сразу убили? – заикаясь спросила Поля, пытаясь оторвать руки от руля. – М-может, всё еще обойдётся.

– Оптимистка ты, Васильевна, – усмехнулся Вовка и открыл дверцу машины.

В свете фар пострадавшего не было видно, видимо тело отбросило в кусты.

– Пошли, Герасим, проверим.

– Никуда я не пойду! – неуверенно, но громко и почти истерично ответил Гера. – Я же говорил, этот лес проклятый. Ты меня уверял, что это неправда. Вам что, мало доказательств?! Разворачивайтесь, Полина Васильевна, надо уезжать. Вовка, я беру свои обещания обратно, я не смогу никого здесь спасти.

– Герасим, возьми себя в руки, – велела Поля, увидев истерику студента и устыдившись своего поведения. Она выдохнула, чтобы немного унять сердцебиение, и вышла из машины вслед за увязавшимся с ними родственником Герасима.

Всё в этом парне было странным: и поведение, и внешность. Копна пшеничных волос, голубые глаза и широкие плечи – это были, по ее мнению, атрибуты русского богатыря из сказки, но парень словно не знал об этом и постоянно улыбался всем вокруг, будто бы хотел понравиться. На вид он был ровесником Полины, но при этом называл себя как-то по-детски Вовкой и постоянно старался шутить.

В свете фар Полина видела, как он подошёл к кустам и что-то там рассматривал, но ей было до тошноты страшно туда идти. Полина боялась узнать о непоправимом, о том, что она стала причиной смерти человека, и тогда всё, ее жизнь остановится, подведётся черта, после которой ее, Полины Мохнорукой, такой, как сейчас, уже не будет. Потому что смерть непоправима.

И опять остро кольнуло заученное наизусть определение конечности, оно словно преследовало ее в последнее время, накрывая ужасом, как покрывалом.

Наверное, самое страшное ощущение – это понимание неизбежного конца и даже не важно, чего именно, ощущение исхода бьёт по человеческому мозгу сильнее всего. Потому что мозг, защищая человека от страха и депрессии, запрещает размышлять в этом направлении. Даже если и разрешает иногда, то так, поверхностно, в духе игры, не давая заходить в полном понимании так далеко. И вот когда вместе с обстоятельствами в жизнь приходит вязкий привкус конца, он накрывает человека, словно лавиной. Всё, это точка, изменить ничего нельзя. Именно это страшное понимание сейчас оттягивала Полина, словно смаковала минуты, где еще была надежда, что всё обойдётся, что всё еще можно изменить.

– Васильевна, ты везунчик, ну или он везунчик. Однозначно кто-то из вас имеет собственного ангела на небесах! – крикнул из кустов Вовка и, выглянув, опять неуместно улыбнулся.

Но Полине вместо обычного желания треснуть его по голове захотелось кинуться к парню на шею и расцеловать. В его голосе звучало главное – надежда, то, с чем Полина до этого так тяжело прощалась.

– Он жив? – осторожно спросила Поля, медленно подходя к кустам, словно дав время Вовке ей всё рассказать до того, как она увидит размах трагедии. – Это олень?

– Жив и даже в сознании, только почему-то молчит. Может, у него того… сотрясение мозга. С оленем ты перегнула, мало ли что у человека случилось! – крикнул он Поле и уже тише обратился к кому-то в кустах: – Господин хороший, вы как?

– Там труп, – вместо ответа послышался голос, и Полина его узнала.

– Сильвестр Васильевич! – крикнула она удивлённо и тоже заглянула в кусты.

Там на земле вполне целый, по крайней мере внешне, сидел преподаватель по прозвищу Пират и явно бредил.

– Ты его знаешь? – удивился Вовка.

– Это мой коллега, он тоже, вернее, он главный от института в лагере, ну, то есть, в группе, – ответила Поля.

– Вот умеешь ты объяснить Васильна, – похвалил ее молодой человек. – Ладно, давай оценивать масштаб бедствия.

– Там труп, там труп… я видел… деда убили, он хотел что-то сказать, и его убили… – повторял бессвязно мужчина.

Вовка тем временем ощупал Сильвестра Васильевича и недоуменно хмыкнул:

– Что же, ушиб рёбер, синяк будет на всю бочину, а так, Васильевна, ты в рубашке родилась или, как я уже говорил, он родился. Тут уж и не поймёшь, кому больше повезло. Хотя… – Вовка почесал затылок и добавил: – Возможно, ты ему башку сдвинула.

– Ну это ведь мелочи, – постаралась закрепиться на радостной ноте Поля.

– Это для кого как, – вздохнул Вовка. – Некоторые с рождения так живут, а кому-то и некомфортно будет.

– Вы не понимаете, надо полицию вызвать, – прервал их спор потерпевший и встал на ноги.

Было видно, что голова у него идёт кругом, но он, схватившись за бок, где был ушиб, всё же сделал несколько шагов на дорогу к машине.

– А может, ну ее, полицию? – предложил Вовка, обращаясь к потерпевшему. – Вы живы, девушка не виновата, вы выскочили на дорогу, как бешеный, я свидетель. Да и Гера подтвердит.

– Да при чём здесь ваша Полина Васильевна! – истошно закричал Сильвестр, видимо, собрав все силы. – Там, в деревне, в нескольких сотен метрах труп деда, его убили при мне!

– Какого деда? – Было видно, что Вовка наконец понял, что всё серьёзно, и перестал ёрничать.

– Того деда, что Влада вчера нашел? – спросила Поля, тоже поняв, в чем дело.

– Да, – кивнул Сильвестр и, охнув, опять схватился за бок. – Надо вызвать полицию.

– А вы почему сразу не вызвали? – недоумевая, спросил Вовка. – И как это при вас убили, а вас почему-то пожалели? – допытывался парень, уже не улыбаясь.

Сильвестр замялся с ответом.

– У меня не было с собой телефона, – ответил он. – А почему меня не тронули, не знаю.

– Надо ехать на турбазу и оттуда звонить, – сказала Полина, глядя на свой телефон, который показывал «нет сети».

Когда с охами и ахами пострадавшего погрузили в машину, Вовка подошёл к Полине и тихо спросил:

– Слышь, Васильевна, а ты этого хорошо знаешь?

– Ну как… – растерялась Поля. – Год работаем в одном коллективе, но близко не сталкивались, разные кафедры. А что? – тут же уточнила она.

– А то, что когда он говорил, что у него не было телефона, то машинально потрогал карман. Сто процентов, что телефон там. Отсюда вопрос: зачем врёт? – сказал Вовка, взглянув почему-то на небо.

– Да мало ли зачем люди врут? – возмутилась Полина, пристально посмотрев на молодого человека. – Вот ты например, точно врёшь. На человека из глуши ты не похож, а ведешь себя странно.

– Принимается, – согласился Вовка и, сев на пассажирское сиденье, поинтересовался у Герасима: – Гера, ты все еще в панике или уже в истерике?

Но Герасим не ответил, он молча смотрел на Сильвестра Васильевича. Он не узнавал взрослого, серьезного и авторитетного человека, который непрерывно гладил бороду и, словно в бреду, повторял одни и те же слова:

– Деда убили, при мне убили… Я видел его мёртвые глаза…

20 октября 1825 года Крым Георгиевский монастырь (Балаклава)

– Какой же воздух в Крыму вкусный! – сказал Пашка и втянул его огромными мужицкими ноздрями. – Вот, казалось бы, – продолжал он рассуждать, – Таганрох недалеко от Крыму, а всё одно не то. Здесь можно одним воздухом наесться, никакой еды не надобно.

Александру Павловичу нравился этот парень. Он был не просто справным конюхом и личным кучером императора, приставленным к любимому государеву скакуну Марсу, но и добрым и чистым человеком. А еще при этом носил знаковое для Александра I имя Павел.

Александр одарил мальчонка Пашку своей милостью, когда однажды тот без стеснения подошел к императору на охоте, протиснувшись между ног достопочтенных господ, и смело сказал: «Зря вы, ваше императорское величество, так затянули удила, это же животина умная, она вас еще более слушаться будет, коли вы с ней ласково». – «Ты кто?» – спросил тогда малого Александр. «Пашка я, конюха тутошного сын», – представился мальчик.

Когда его отец прибежал и упал в ноги к императору, моля пожалеть глупое дитя, государь уже сделал все выводы и определил мальчонку на свою конюшню в помощники конюхам, обязал при этом обучить его мастерству кучера, да и грамоте в придачу. Тот оказался не глуп и к двадцати годам уже ухаживал за любимым скакуном государя. Пашка знал, что иногда, когда император бывал в хорошем настроении, ему, Пашке, позволялось делиться своими мыслями, которые одолевали его постоянно.

Александр I удивился бы, узнай он, что Пашка прекрасно видел, что императору порой нравились его рассуждения, его мирские мысли, и старался порадовать иной раз государя заготовленными историями. Иногда, целый день холя и лелея Марса, он прикидывал, что бы еще такого сказать государю, чтобы тот улыбнулся. Если быть до конца откровенным, то Пашка считал себя приближенным к Александру, потому как состоять при любимом скакуне – это же почти как при самом императоре. Когда он поделился по глупости этой мыслью с Иваном, который следил за лошадьми в упряжках, тот высмеял Пашку, сказав, что заезжал в Париж император на Эклипсе, значит, он и есть любимый скакун, а Марс так, просто хороший конь, и не более.

Очень тогда обиделся Пашка на Ивана за такие слова и еще шибче стал начищать и без того красавца Марса. Когда ему велели собираться с царем в Таганрог, то все грустные мысли сразу вылетели из головы, потому как лучшего подтверждения, что Марс – любимый скакун, придумать было сложно.

И вот сейчас, когда император приказал приструнить коней, видимо, чтобы насладиться красотой природы, Пашка решил развлечь государя, как и раньше. Он внимательно следил за выражением лица императора: если хоть один уголок губ призывно поднимался вверх, замолчать Пашку мог заставить только обед или сон.

Эти размышления отвлекали Александра Павловича от глобального, позволяя насладиться чем-то совсем простым. Например, таким, как сейчас, как сказал конюх, вкусным воздухом Крыма.

– Я-то в Балаклаве и не был ни разу, – продолжал Пашка, видя, что государь не против его откровений.

Сейчас император ехал в открытой карете, а Пашка трусил рядом на Марсе, давая государю полюбоваться жеребцом.

Александр I любил брать с собой своего скакуна и пересаживаться иногда на него, чтобы вновь почувствовать скорость и прыть, хотя, чего врать, он хотел почувствовать себя молодым. Тем сильным мужчиной, по которому вздыхали все дамы.

Но за весь путь от Таганрога до Балаклавы Александр Павлович так и не сел на Марса. Мысли, воспоминания просто окружили его, как умирающего. Такого не было даже тогда, когда горела Москва и Наполеон хозяйничал в городе, а сейчас вдруг накатило и не просто не отпускало, а затягивало в свой омут.

– Место, куда мы направляемся, не простое, божье место, – вдруг сказал Александр Пашке, чем очень напугал его. Обычно все их общение сводилось к обсуждению здоровья и настроения Марса.