Надежда Республики

Глава 4. Капитализм в загоне

Коричневая шляпа лениво смялась возле стены. На солнце поблескивала седина погонщика, его жетон и его неосторожность.

В крови холодели винтовки, гильзы и тела. Кастрюля в горошек и то, что осталось от картины на стене. Ветер игрался с пылью и отверстиями в вагонке, последняя частями торчала из снайпера, как и крупная дробь. Помимо сквозняка, комнату пронизывало мычание муфтонов и биение моего сердца, вскоре к этим звукам присоединился хлопок револьвера, выпавшего из рук. Не знаю, стало ли это привычкой, традицией — винить себя за всё, что происходит вокруг. Задавать вопрос «почему я, а не они». Почему я, прожив половину бессмысленной жизни, нигде не преуспевший, стою сейчас тут. Среди месива дикарей и караванщиков, свалки тел и самомнений. Зачем?

Мои глаза склонились вниз, и в них, как светлячок в банке, забился луч света. На погонщике до сих пор висела странная безделушка; гравированная, сделанная после старых дней, она продолжала отражать солнце. Мое любопытство множилось со вчерашнего дня, и я аккуратно снял цепочку, чтобы рассмотреть жетон поближе. Он оказался далеко не ровным, но мастерски изготовленным. Фигурный вырез с одной стороны намекал, что есть и вторая часть жетона.

«Половинки одного целого», — гласила надпись на нем. Я перевернул его, испачкавшись кровью. «...у тебя всегда есть дочь».

— И она потеряла отца, — шепотом проговорил я, вешая бессмысленную безделушку на шею.

Я осмотрел его кожанку и, кроме монет, вытащил документы и накладные перевозимого товара, контракт погонщика на имя Джошуа Ейн от караванной компании «Ходкая кобыла. Паддок», что явно намекает на следующий остановочный пункт по пути в Столицу. Ни записок, ни писем от дочери я не нашел, хотя в душе понимал, как же мне на это все равно.

— Ты видишь вокруг только наркотики и оружие. А в конце кровь и тела, — после этих слов губы сомкнулись, и в одну из них вонзились зубы. Я отвел взгляд в сторону и присел на задницу, поджимая колени: до сих пор не хотел признавать картину перед глазами. — Вот дерьмо.

Недалеко от Джо лежала его винтовка — старый охотничий карабин под патрон семь шестьдесят два. «Ну и Бог с ним», — подумал я, бегло бросая взгляд на входную дверь или то, что от нее осталось. Заляпанный кровью и ведомый рвотным рефлексом, я выскочил на улицу, где и одарил землю вчерашней едой. Картина на улице была не похожа на ту лужайку военных перед притоном Шмотти, но и приятной ее назвать не получилось. Трупы, оружие и снова трупы. Какие-то наркоманы и ворчун вдалеке. Я не смог взять себя в руки, чтобы подойти к нему ближе. Я не знал, жив ли он или другие. Может, кого-то можно было спасти, но что дальше?..

Мое внимание было охвачено мычанием, страхом животных, которых заперли переждать ночь в тесной пристройке. Судя по канистре, валявшейся рядом, бедных муфлонов хотели зажарить на завтрак. Наверное, решили оставить трапезу на потом, но в конце концов не смогли расправиться с одним кабанчиком. Мной.

Перед уходом я выпустил муфтонов на волю — убежать им было почти некуда, так что товар удастся сохранить в полном объеме, — взял не разбери какую-то походную сумку, повесил трофейную винтовку на спину, которая могла выстрелить хоть раз, и пару ножей. Мною двигала только одна мысль: уйти отсюда скорее. Потому что то, что случилось той ночью, нельзя просто описать, провернуть в голове, да и она уже начинала свою старую песенку: боли, затуманенность, апатия. Может, было время похоронить этих людей с почестями, ведь они спасли мне жизнь. Может, и нужно было.

Единственная дорога, которая могла отсюда вывести, лежала за фермой. Вчера ее упоминали в разговоре, а потом и тщательно исследовали Малыш и Джо. Маленькая, холмистая тропинка, убитая следами: казалось, что здесь прошло стадо, а не два человека, искавшие ответы на свои вопросы. Она с радостью приняла еще пару сапог, только что снятых с какого-то трупа. Неспеша, поднимаясь всё выше, я чувствовал свежий воздух, отдающий травами долины, побережьем, жизнью. Заглотнув сполна, я откашлялся. Снова и снова, пока не согнулся перед очередным шагом на пригорок. Он отделял мои глаза от необъятного вида, который все же ограничивался громадной горой — Стромой, как упоминали караванщики.

— Блюдок, Ублюдок. Река и город рядом, — вздохнул я сожалением, что не смогу туда попасть, потому что путь мой лежал совсем не через них.

Стоило повернуть шею чуть левее, до характерного хруста, и там красовались стены иного города. Того, в который точно необходимо забежать. Теперь я отчетливо видел поля, загоны, старые дома, стоящие на фоне большого завода — прямо как у себя дома. Некоторые трубы переливались золотом, а на билборде прослеживалось название самого популярного напитка, привезенного из других стран. Оказалось, что это старая фабрика «Голден Мерфи», явно закрывшая свои двери. Сам город отдавал воспоминаниями о ферме, здесь выращивали бротошку, маис, пасли скот. Довольно редкое сочетание, учитывая повсеместно отравленную землю вокруг, где только багульник или редкие кустарники чувствовали себя прекрасно. Все остальные культуры и живность были очень прихотливы к тому, где расти и что жевать. Пустыня вокруг Грешницы обладала нулевым потенциалом. Но она не была бесполезной, а использовалась в качестве хорошего примера того, как делать нельзя. Только наша ферма протягивала дары природы. В этом есть заслуга моих предков: они поселились возле отстойного пруда, куда сливалась вся канализация Грешницы.

По пути к стенам города я внимательно изучал то, до чего дотягивались мои глаза. Внешний периметр стен оказался разбитыми зданиями вперемешку с металлической сеткой, знаками и арматурой. Питалось это действие только с двух сторон. Спереди главный вход с вывесками привлекал караваны и заблудшие души, а правее расположился едва заметный черный ход, ведущий к какой-то установке прямо на реке.

Дорога оттуда выходила на гору и больше никуда не вела. Видимо, с помощью нее закачивали воду внутрь; трудно было представить, сколько ценной воды расходовалось только на орошение, не говоря о потребностях местных жителей. Подходя все ближе и ближе к «парадным дверям», волнение множилось стократно. Такое количество людей было привычно, но в моем положении, когда твою задницу высматривает всякий приближенный к Шмотти, опасно появляться на людях.

Словно муравьи, караванщики, торгаши, всякий люд сгребался в кучку и пытался пройти через пропускной пункт. Их осматривали, спрашивали и обыскивали обычные наемники, ничем не отличавшиеся от рядового бойца: ни энергоброни, ни энергооружия у них и в помине не было. Возможно, их выделяли слабо видимые нашивки, но я не придавал этому значения до тех пор, пока один из них не обратился ко мне:

— Имя, фамилия, по каким делам в Паддоке? — отрезал мои мысли солдат с красной нашивкой.

— Эм… Китан. Китан… я, я не знаю фамилию, но.... у меня, э-э, — я начал рыскать по карманам бумажку погонщика. — Вот, мне нужно в караванную компанию отнести. Там… напали на один из караванов.

— Остался кто в живых? — он поднял глаза после беглого осмотра документа.

— Я…

— Так кто ты там? — ведя по бумажке пальцем, вставил наемник.

— Я? Китан я.

— Чего? Тут не указано никаких «Китанов». Только Джошуа Ейн, славный мужик был, его я знаю. А тебя нет, так что делать с тобой будем?

— А-а, ну, они спасли меня, а потом…

— Ладно, парень, — низкорослый заметил обилие крови и отверстий на моей одежде, — пусть с этим разбирается Рина, но сначала покажи сумку. В принципе, что можно ожидать? Ты слышал, что в Столице происходит?

— Дерьмо! Вот что там творится, блокпосты закрыты, пропускают только столичных — вмешался второй наемник с красной нашивкой, пока первый рылся в сумке.

— Мне рассказывал погонщик с каравана, вроде как. По крайней мере я знаю, из-за чего.

— Помнишь старого Джо? В шляпке гоняет всегда и… — обратился первый ко второму, но не успел закончить.

«Такое чувство, что эта двойня меня вообще не замечает, — подумал я».

— Малыш Джонни? А-а, ха-ха, такой еще в джинсовке рваной расхаживает и пропуском чиновника важного?

— Нет, не тот Джо. Джо, который старик Джо, ну, старый он, — низкорослый достал консервы из моей сумки, одобрительно помычал и продолжил поиски запрещенки.

— Тот Джо, что жил на второй улице и помер недели две назад?

— Не-не, этот умер сегодня по словам, вот, парня. Кстати, — тот поднял взгляд на мой жетон и добавил: у него точь-в-точь такой же жетон был. Гравированный.

— Джошуа Эй? А-а! Помню такого, жаль мужика будет. Так где он, говоришь, помер-то?

— Тут час пути, мне нужно быстрее отдать эту бумагу в караванную компанию, — я тычу в бумажку, не понимая, насколько плохая память у охранника, раз он не может даже сказанную фамилию запомнить.

— Ну ладно, сумку я твою проверил, — закончил первый свою возню с моими вещами, о наличии или отсутствии которых я не был в курсе. — Пропустим мы тебя, но только про мины предупреждай заранее: с ними тебя мало куда пустят.

— Мины?.. — удивился я поначалу, а потом осознал, что нужно сохранять уверенный вид. Собственно, это было очень сложной задачей. — А-а, да, конечно. Не подскажите, как пройти к караванной компании?

— Ки-ита-ан, — осторожно вписывал меня охранник в диковинное устройство с клавишами. — Тебе налево до вывески «Ходкая кобыла». Все, не задерживай.

Я забрал свою сумку, документы и свернул налево, стараясь не думать, откуда и какие мины лежат у меня в рюкзаке. Пропустили — значит все нормально, а иные мысли нужно гнать прочь. Они точно не помогут найти офис компании, ни закончить то, что начал.

Улочки города кишели людьми самых разных профессий, возрастов и социальных статусов. Если на прилавках они торговались, конкурировали, ссорились, то в плане мусора они дружно кооперировались, втихаря кидая бычки под ноги, лениво бросая бумажки мимо урны и отказываясь убирать за своей живностью, когда она делает дела на главной дороге. А всякой фауны тут хватало, соответственно, и дерьма было достаточно. И это понятие не ограничивается отходами жизнедеятельности, дерьма в городе действительно было много. Почти на каждом углу стояло по наемнику с разными нашивками, следившими за происходящим. По другую сторону дороги уже другие наемники выясняли отношения с торгашами. И рядом с караванной компанией тоже были наемники. Вот только их количество на квадратный метр значительно превышало обычные мерки. Они стояли, уткнувшись в даль улицы, сверля взглядом любую угрозу. Задумчиво перебирали, чем займутся вечером. Кто-то курил, кто-то кашлял. Их можно было разделить на две группы: те же красные нашивки и более золотистые. Те, что носили красный, оставались спокойными, рассудительными и не сильно обращали внимание на проходящих мимо путников. Оранжевые же натурально пялились одновременно и на красных, и на любого прохожего. В последнюю группу входил и я. Но даже когда я подошел ближе, никаких действий они не предпринимали, лишь спросили, по какому вопросу я следую к «Рине». После ответа они попросили оставить сумку и оружие, позволили ожидать своей очереди внутри, распахнув дверь в это «заведение».

Оно было скромным на первый взгляд, хоть и не маленьким. Небольшая прихожая вмещала в себя потрепанный коврик, к тому же заляпанный от ног самых разных караванщиков и лавочников, пару лиц с оружием и милую статуэтку вьючного животного, одиноко стоящую на комоде.

Основное помещение было набито охраной и секретарями. Из окна солнце проливало свет на сотни папок и файлов, абы как сложенных на полках, под ними и за ними. Документы норовились упасть, сложенные в стопки на полу, столах и руках секретарей. Все это отдавало сплошным хаосом в действиях компании, и тому, несомненно, была причина. Комната была поделена письменными столами на несколько частей, каждая из которых представляла свой внутренний мирок «Ходкой кобылы». Где-то выписывались накладные, слева на этих бумажках твердой женской рукой проставлялись штампы и передавались дальше. Впереди стояло несколько сейфов, из которых время от времени отсчитывались монеты, их опускали в тканевые мешочки и перекладывали в свои шуфляды.

Но больше всего выделялся резной стол справа. Его контуры, изгибы переливались цветом дорогого виски. Массивность столешницы контрастировала на фоне невысоких ножек, пары книг, что подпирали всю конструкцию, и хрупкой девушки, которая за ним сидела.

Казалось, такой страсти и амбиций в глазах я еще не видел. Каштановые, почти пепельные глазки одновременно боялись, бегали туда-сюда и заставляли подчиняться, робеть того, кто в них хоть раз посмотрит. Внимание почти всех собравшихся в комнате было приковано именно к ним. К ним, и их жертве, стоящей напротив.

— …туфта, бредни кобылы, ваши подковерные махинации ни к чему ладному не ведут! Вы это и сами понимаете! — шатаясь, продолжал старик перед ней. По сигарете в его руках даже не нужно было постукивать: пепел сам спадал из-за сильного тремора.

— Мистер Гогель, я вам… — начала было девушка, собираясь активно жестикулировать.

— Это где ж видано, что какая-то там рента на животных составляет почти половину от указанного в контрактах… — захрипел и сжался седой, меняя позу для того, чтобы не затекали ноги.

— Мистер Гоге… — Рина попыталась вернуть его в чувства.

— Да это ПРОИЗВОЛ! — он дернул рукой так, что сигарета превратилась в окурок и чуть не вылетела из его рук. — Меновая стоимость, указанная в ваших каракулях не соответствует…

— МИСТЕР ГОГЕЛЬ! — твердо прервала она, сжимая в кулак невзрачный договор. — Прекратите эти обсуждения немедленно. Прервите их в зародыше! Компания делает все возможное для скорейшего разрешения ситуации, и я вам гарантирую! Я гарантирую, что это не все препятствия, через которые нам с вами предстоит пройти. То, что происходит в Столице, не может не повлиять на дела в Паддоке. Вы! Вы это прекрасно понимаете, так же, как и саму суть повышения ренты. Без этого необходимого шага ваши культуры рискуют отправиться туда, откуда они прибыли. И если у вас, — она потерла свой маленький носик, — возникают хоть малейшие замечания к моей работе, то в углу стоит мусорка. Будьте любезны вносить их туда.

— Вы… да вы вообще читали записки заместителя первого председателя шестого собрания по разрешению кризисных ситуаций за пределами Республики, опубликованные вчера министерством экономики?..

— Нет, я ими подтиралась, — отпустила Рина, сверля глазами старика.

В комнате наступило молчание, на фоне которого были слышны только ухмылки некоторых секретарей и неперестававший свою работу штамп. Последний пепел на окурке обвалился, а тот затух, чему активно способствовало дрожание рук пожилого мужчины. Вскоре он выкинул его в мусорку «для предложений», начал угрюмо сгребать свои документы со стола в кожаный портфель.

— До чего докатилась компания. Земельная рента, налоги на бочки. И что вы себе позволяете!..

— Я позволяю вести бизнес своего отца, а вы этому препятствуете, — холодно окончила Рина, ожидая, пока Гогель заберет все свои пожитки и уйдет восвояси. После того как старец сплюнул на пол перед выходом, бормоча что-то с опущенной головой, она продолжила заниматься своими делами по вычерчиванию каракулей на документах.

Комната заметно опустела: пожилого мужчину провожали все наемники с желтыми нашивками, и я остался совсем без прикрытия. Грядущий разговор рисковал быть последней каплей терпения Рины. Я не знал, на что способна эта девушка и как отреагирует на потерю целого каравана. Мало того, что ее груз до сих пор не распродан и, возможно, гуляет за пределами той фермы, так еще и караванщики лежат без признаков жизни. Хотелось ли мне стать пятиминутным туристом в Паддоке, которым вскоре удобрят и без того плодородную почву? Не очень. Надо ли мне попасть в Столицу? Собственно, я ответил на этот вопрос вслух и сделал шаг в сторону Рины.

Страница за страницей она брезгливо перебирала уныло лежавшую на столе стопку бумаг. Бегло осматривала и водила губами туда-сюда в надежде увидеть, наверное, достойные суммы. Но раз за разом выражение ее лица становилось только тоскливей. Спустя пары поставленных секретарем штампов, она наконец-то принялась расписываться. Рина макнула ручку в стеклянную чернильницу и черкнула на обрывке бумаги свою, видимо, фирменную подпись. Корявые «Ри», невысокие волны, как на радиоприемнике, и, зажав ручку между большим и указательным, дернула в сторону, расписывая линию до конца страницы. На столе в этом месте оставались еле заметные царапины от прошлых документов.

Девушка подняла свои кофейные глаза на секретаря и хотела было ему что-то сказать, но заметила неуклюжее, большое нечто в заляпанной кожанке, стоящее посередине комнаты с обрывками контрактов. Поняв, что я пришел с куда более досадными новостями, чем ей доводилось слышать, она вздохнула. В ее глазах больше не было амбициозности, азарта — осталось смирение.

— Слушаю, — владелица компании пригласила меня за ее стол.

Я покорно подошел поближе и положил ей все найденные бумаги прямо перед лицом, закрыв большую часть ее прошлой писанины. Нет никакого смысла ходить вокруг да около, пытаясь сгладить ситуацию. Она знала, что ей с этим делать, мне было отчасти все равно. Пробежавшись по контрактам и моему жетону на шее, она вздохнула еще один раз.

— Знаешь, сколько компании стоит отправить один караван от Паддока до Столицы? Сколько бумаги я использую для того, чтобы описать товар, нанять людей и оплатить их работу?

— Много? — я осмотрелся по сторонам и столам.

— Этой бюрократии бы хватило, чтобы расписать всю мою жизнь до мельчайших подробностей. Начиная с тех пор, когда мой отец основал компанию и покинул эту жизнь, заканчивая нынешними временами кризиса. И снова, и снова в моей жизни не переставают появляться такие скользкие жуки, мешающие мне вести мои дела. Тот старикашка, а он держит практически сорок процентов всей земли в городе, тому прекрасный пример. Он спит, пердит и видит, чтобы меня нашли мертвой в местной канализации. Уже семь лет, — она выдержала паузу, чтобы почесать свой носик, — семь лет я вынуждена наблюдать, как порог моего кабинета перешагивает разваливающийся, грязный памятник старой эпохи, вынюхивающий выгоду только для своих. Как и некоторые похожие личности, он пытается вывести меня из игры. Зачем же я подняла ренту в этот раз?