- -
- 100%
- +
Пётр молчал. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Ярцев видел, как на скулах заходили желваки, и знал, что происходит внутри: борьба между остатками рационального и той тёмной, древней силой, которая уже поселилась в нём при первом контакте с алтарём.
— А Михаил? — спросил наконец Пётр.
— Михаил станет вашим якорем. Он будет рядом. Он будет удерживать вас от того, чтобы сущность поглотила вас полностью. Вы будете связаны — как были связаны всегда, с самого рождения. Только теперь эта связь обретёт новый смысл.
— Он не согласится.
— Он солдат, — отрезал Ярцев. — Он выполнит приказ. — И добавил мягче: — Если вы согласитесь добровольно, это будет лучше для всех. Я не хочу применять принуждение. Но и отступать не намерен.
В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял Михаил. Его лицо было белым, как известка, а глаза метали молнии. Было очевидно, что он слышал последние фразы через дверь — или, возможно, почувствовал состояние брата через их проклятую связь.
— Товарищ старший майор! — Его голос звенел от едва сдерживаемого гнева. — Разрешите обратиться!
Ярцев не повернул головы. Он продолжал смотреть на Петра.
— Вы забываетесь, лейтенант. Вы входите без доклада.
— Виноват. — Михаил не сдвинулся с места. — Но я требую объяснений. Вы только что предлагали моему брату стать подопытным. Я слышал это собственными ушами.
— Вы не требовали, лейтенант, — поправил его Ярцев, наконец поворачиваясь. — Вы просили. И я вам отвечу. — Он встал. — Я предлагаю вашему брату возможность, которая выпадает одному человеку из миллиарда. Возможность послужить Родине так, как никто никогда не служил. Возможность стать оружием, которое переломит ход войны.
— Он не оружие! — Михаил шагнул вперёд, и между ним и Ярцевым осталось меньше метра. — Он мой брат! Он живой человек, а не материал для ваших экспериментов!
— Он — солдат Красной Армии. — Ярцев говорил тихо, но каждое его слово падало, как молот. — Как и вы. И он выполнит свой долг. Если потребуется — с вами или без вас.
— Я не дам вам его трогать.
— А кто вас спросит? — Ярцев впервые повысил голос, и его тон стал ледяным. — Вы здесь никто, лейтенант. Охранник. Снайпер. Ваше дело — стрелять туда, куда прикажут. А дело вашего брата — решать свою судьбу самому. Дайте ему эту возможность.
Михаил повернулся к Петру. Тот сидел на стуле, вцепившись в колени, и смотрел в одну точку на стене. Он не вмешивался в разговор, но по его лицу текли капли пота.
— Петька! — Михаил схватил брата за плечо. — Посмотри на меня! Он врёт тебе! Он не сделает тебя сверхчеловеком — он сделает тебя монстром! Ты хочешь такой же смерти, как тот заключённый?
Пётр поднял глаза. И в них уже не было прежнего голода — была мука. Мука человека, разрывающегося между двумя голосами: голосом брата и голосом тьмы, нашёптывающей из подземелья.
— Я не знаю, Миша, — сказал он глухо. — Я правда не знаю.
Ярцев понял, что момент решающий. Он сделал шаг к братьям, встав между ними.
— Лейтенант Михаил Чугунов, — произнёс он официальным тоном, — я приказываю вам покинуть кабинет. Немедленно.
— Я не уйду без брата.
— Тогда я прикажу вас арестовать за неисполнение приказа в военное время. Вы знаете, чем это грозит? Трибунал. Штрафной батальон. Или расстрел — в зависимости от того, как я сформулирую обвинение. — Ярцев смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни злобы, ни угрозы — только холодная констатация факта. — Вы этого хотите?
Михаил побледнел ещё больше, но не отступил.
— Вы можете меня расстрелять, товарищ старший майор. Но это не изменит того, что вы делаете. Вы не учёный. Вы — убийца. И ваш алтарь — это смерть.
— Смерть, — медленно повторил Ярцев, — это то, из чего рождается победа. Всю историю человечества сильные пожирали слабых, и так было, так есть и так будет. Я просто хочу сделать нашу страну сильной. Хватит ли у вас мужества признать эту правду?
Михаил не ответил. Он перевёл взгляд на Петра, который сидел, низко опустив голову, и не говорил ни слова.
— Петька, — сказал Михаил тихо, — я верю тебе. Ты не такой, как он. Ты сможешь сопротивляться. Я знаю, что сможешь.
Пётр не ответил.
Ярцев взял со стола папку и спрятал её в сейф.
— Вы оба работаете на победу, — сказал он, не оборачиваясь. — Забудьте о братских чувствах. Они только помеха. А теперь, лейтенант Михаил Чугунов, — последний раз: покиньте кабинет.
Михаил постоял ещё несколько секунд, тяжело дыша. Потом вытянулся по стойке «смирно», щёлкнул каблуками — но в этом жесте было больше вызова, чем субординации, — и вышел. Дверь за ним закрылась, и в кабинете снова стало тихо.
Ярцев подошёл к Петру и положил руку ему на плечо.
— Не обращайте внимания, — сказал он мягко. — Братья часто не понимают, что их любовь душит. Он хочет вас защитить, но на самом деле он ограничивает вас. Вы достойны большего, Пётр. Вы это знаете.
Пётр поднял голову, и в его глазах снова зажглись те самые чёрные огоньки.
— Я согласен, — сказал он.
— Что?
— Я согласен, товарищ старший майор. Я хочу стать сверхчеловеком.
Ярцев улыбнулся. На этот раз его улыбка была почти искренней.
— Вот и хорошо, лейтенант. Вот и хорошо. Завтра мы начнём.
Вечером того же дня, когда Пётр вернулся в их комнату, Михаил сидел на койке и чистил наган. Он не поднял глаз, не сказал ни слова. Пётр постоял на пороге, потом сел на свою койку и тоже начал разбирать винтовку.
Так они просидели в полном молчании почти час, и только скрип шомпола да щелчки затвора нарушали тишину. Потом Михаил вдруг заговорил — не поднимая головы, не глядя на брата:
— Когда мы были маленькими, отец брал нас на охоту. Помнишь?
— Помню, — ответил Пётр.
— Мы тогда подстрелили зайца. Ты плакал. Ты не хотел, чтобы он умирал.
— Это было давно.
— Это было нами. — Михаил наконец поднял глаза. — Мы были людьми, Петька. Обычными людьми, которые жалеют зайцев.
Пётр долго молчал, глядя на разобранный затвор. Потом сказал:
— Люди слабые, Миша. Я больше не хочу быть слабым.
Он лёг на койку, отвернувшись к стене, и через несколько минут его дыхание стало ровным. Михаил ещё долго сидел, сжимая в руках наган, и думал о том, что заяц, которого они тогда подстрелили, смотрел на них точно такими же глазами, какими сегодня смотрел Пётр, — полными непонимания, боли и какой-то тёмной, древней обречённости.
С этой ночи между братьями пролегла трещина. Пока ещё тонкая, как волос. Но Ярцев знал: трещина — это начало разлома. А разлом — это то, что нужно алтарю.
Глава 4. Пробуждение зверя
К середине октября фронт под Москвой трещал по швам. Немецкие танковые клинья, прорвавшие оборону под Вязьмой, устремились к столице по трём направлениям, и в сводках Совинформбюро, которые Ярцев слушал по скрипучему ламповому приёмнику, всё чаще мелькали названия подмосковных городов, ещё месяц назад считавшихся глубоким тылом. Лабораторию в Химках приказано было эвакуировать немедленно. Пункт назначения — Свердловск, где в подвалах местного управления НКВД уже оборудовали новую экспериментальную базу.
Колонна вышла затемно, в четыре часа утра. Три машины: головной ГАЗ-67 с Ярцевым, Громовым и шофёром; ЗИС-5 с лабораторным оборудованием, алтарём в опечатанном цинковом ящике и Невзоровым, который сидел в кузове, обложившись приборами, как наседка цыплятами; и второй ЗИС-5 с охраной — десятком бойцов из комендантского взвода, Стекловым и братьями Чугуновыми. Дорога лежала через Клин, Калинин и Ярославль — длинная петля, чтобы обойти зоны прорыва, почти тысяча километров по разбитым просёлкам и забитым беженцами трактам.
Первый день прошёл без происшествий. К вечеру колонна миновала Клин и углубилась в леса севернее Волоколамского шоссе. Дорога здесь была пустынной — только чёрные остовы сожжённых грузовиков на обочинах да свежие воронки, заполненные ржавой водой. Октябрьский дождь, моросивший с утра, к ночи превратился в мокрый снег, который налипал на лобовые стёкла и превращал дорогу в грязевое месиво. Ехали без фар, ориентируясь по едва заметной колее и тусклому свету карманных фонариков, которыми шофёры подсвечивали приборные доски.
Около полуночи колонна вошла в узкий распадок между двумя холмами, поросшими густым ельником. Место было гиблое: дорога стиснута лесом, обочины завалены буреломом, не развернуться. Громов, сидевший на переднем сиденье головной машины, снял автомат с предохранителя и высунул ствол в оконную щель.
— Товарищ старший майор, — сказал он негромко, — место плохое. Надо бы разведку вперёд выслать.
Ярцев, дремавший на заднем сиденье, открыл глаза.
— До рассвета три часа, Громов. Остановимся — замёрзнем. Двигай.
— Разрешите хотя бы спешиться охране? Пройти пешим дозором впереди?
Ярцев подумал секунду и кивнул:
— Добро. Только быстро.
Громов выпрыгнул из машины, подбежал ко второму грузовику и передал приказ. Четверо бойцов, включая братьев Чугуновых, спрыгнули на землю и, рассыпавшись цепью, двинулись вперёд по обочинам. Михаил шёл слева, Пётр — справа. Винтовки они держали наизготовку, и в сером предрассветном сумраке их силуэты казались зеркальным отражением друг друга.
Первым опасность почувствовал Михаил. Не услышал — именно почувствовал, тем самым шестым чувством, которое вырабатывается у снайперов после сотен часов, проведённых в засадах. Воздух впереди, метрах в пятидесяти, был как-то неправильно плотным. Ветер дул оттуда, и он не приносил ни запаха дыма, ни звука шагов, — но там, где должен был быть просто лес, ощущалась чужая воля. Напряжённая. Ждущая.
Он поднял руку, подавая сигнал остановиться, но не успел.
Из темноты, с холма справа, ударил пулемёт. Огненная строчка прошила головной грузовик, разбив лобовое стекло и превратив шофёра в мешок с костями. Ярцев, вжавшийся в пол кабины, выхватил ТТ и выстрелил в темноту — наугад, просто чтобы обозначить ответный огонь. Громов, успевший отпрыгнуть в кювет, открыл ответную стрельбу из ППШ, целясь по вспышкам.
— Абвер! — крикнул кто-то из бойцов, и это слово подстегнуло всех, как удар хлыста.
Это действительно были абверовцы — диверсионная группа, одетая в советскую форму без знаков различия. Их было около дюжины, они заняли позиции на обоих склонах распадка и теперь поливали колонну перекрёстным огнём. Видимо, они ждали именно эту колонну — и знали, что в ней везут.
Бой распался на отдельные огневые точки. Бойцы охраны залегли за грузовиками, отвечая короткими очередями. Стеклов, прижатый к заднему колесу, палил из нагана, не целясь. Невзоров, сидевший в кузове с алтарём, обхватил голову руками и вжался в ящики с приборами, шепча что-то не то матерное, не то молитвенное.
А Пётр Чугунов вдруг перестал стрелять.
Он стоял на левой обочине, в полный рост, не прячась, и его винтовка висела на ремне, забытая. Пули свистели вокруг, срезали ветки, впивались в землю у его ног, но он, казалось, не замечал их. Его лицо, обращённое к темноте, из которой вёлся огонь, изменилось: черты заострились, губы растянулись в подобии улыбки, а глаза — Михаил, который видел это с другой стороны дороги, готов был поклясться — стали совершенно чёрными, от зрачка до края радужки.
— Петька! Ложись! — заорал Михаил, но его голос потонул в грохоте перестрелки.
Пётр не услышал. Или не захотел услышать.
Он сорвался с места и побежал — не пригибаясь, не петляя, прямым, как стрела, маршрутом вверх по склону, туда, где за поваленным стволом засел пулемётный расчёт. Двигался он странно: слишком быстро, слишком плавно, как будто его тело потеряло вес и приобрело иную геометрию. Михаил, который был лучшим бегуном в их полку, не мог понять, как человек способен так двигаться по раскисшей глине под огнём.
Добежав до пулемётной позиции, Пётр прыгнул — и этот прыжок тоже был нечеловеческим, длиной метра в четыре, без разбега. Он обрушился на пулемётчика сверху, и то, что произошло дальше, Михаил запомнил на всю оставшуюся жизнь — запомнил с той болезненной, фотографической чёткостью, какой обладают только самые страшные воспоминания.
Пётр схватил немца за каску, рванул на себя и в сторону, ломая шейные позвонки с сухим, отчётливым хрустом, который был слышен даже сквозь стрельбу. Пулемёт захлебнулся. Второй номер расчёта — молодой парень с перекошенным от ужаса лицом — попытался выхватить пистолет, но Пётр перехватил его руку и вывернул её с такой силой, что кость вышла из плечевого сустава, разорвав рукав. Третий — тот, что подавал патронные ленты, — бросился бежать, но Пётр догнал его в три шага, опрокинул на землю и, навалившись сверху, вцепился руками в горло.
Он не душил его. Он разорвал ему горло.
Пальцами. Голыми руками, без ножа, без штыка, одними лишь мышечными усилиями, которые превосходили всё, на что способен человек. Кровь ударила фонтаном, заливая лицо Петра, его гимнастёрку, снег под телом немца, и в этой крови, чёрной в предрассветных сумерках, он поднял голову и закричал.
Это не был крик торжества или боли. Это был звук, который Михаил никогда раньше не слышал от своего брата — низкий, гортанный, почти звериный вой, в котором не осталось ничего человеческого.
Бой закончился через минуту. Оставшиеся абверовцы, увидев гибель пулемётного расчёта и поняв, что эффект внезапности утерян, начали отходить в лес, отстреливаясь на ходу. Громов с тремя бойцами бросился в преследование, но быстро отстал — немцы знали местность лучше и ушли через заранее подготовленный проход в минных заграждениях.
На дороге воцарилась тишина, нарушаемая только стонами раненых и потрескиванием остывающего мотора головной машины. Михаил первым подбежал к брату.
Пётр сидел на коленях возле тела убитого им немца. Его руки по локоть были в крови, лицо — в багровых разводах, гимнастёрка порвана на плече. Он тяжело дышал, опустив голову, и его тело сотрясала крупная дрожь. Рядом с ним лежали три трупа: один с вывернутой головой, второй с неестественно выгнутой рукой, третий — с разорванным горлом, из которого ещё вытекала тёмная, густеющая на морозе кровь.
— Петька, — тихо позвал Михаил, присаживаясь рядом. Он протянул руку, чтобы коснуться плеча брата, но тот резко дёрнулся и поднял глаза.
И Михаил увидел их — чёрные, бездонные, без белков, словно два провала в никуда. Это длилось всего мгновение: Пётр моргнул, и его глаза снова стали обычными — тёмно-карими, с расширенными зрачками. Но Михаил успел заметить. Успел и запомнил.
— Ты как? — спросил Михаил, стараясь говорить ровно.
Пётр посмотрел на свои руки, на тело немца, на кровь, которая уже начинала замерзать на пальцах, и на его лице отразилось недоумение. Почти детское. Как у человека, который проснулся в незнакомом месте и не понимает, как там оказался.
— Я... — он запнулся, — я не помню. Я только помню, что бежал. А потом... темно. И шум в ушах.
— Ты убил троих, — сказал Михаил, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Ты разорвал горло одному из них. Голыми руками.
Пётр опустил глаза на труп и долго смотрел на него. Потом его начало трясти — уже не от холода, а от запоздалого ужаса, который пробивался сквозь пелену отстранённости, как свет пробивается сквозь плотные шторы.
— Я не хотел, — прошептал он. — Я не помню. Клянусь, Миша, я не помню.
К месту боя уже подходили остальные. Ярцев, выбравшийся из повреждённой машины с рассечённой осколками скулой, подошёл к братьям и остановился, глядя на поле боя. Его взгляд профессионально оценил позиции немцев, траектории атаки Петра, расположение тел. Потом он перевёл взгляд на самого Петра, всё ещё стоявшего на коленях, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое Михаил уже видел в лаборатории — голодный, исследующий интерес.
— Лейтенант, — сказал Ярцев, и его голос был на удивление спокоен, — вы ранены?
Пётр покачал головой.
— Тогда поднимайтесь. Нужно уходить. Немцы могут вернуться с подкреплением.
— Товарищ старший майор, — вмешался Михаил, поднимаясь на ноги, — вы видели, что здесь произошло?
— Я видел, — коротко ответил Ярцев. — Я видел, что ваш брат в одиночку уничтожил пулемётный расчёт и спас колонну. Это героический поступок, лейтенант. Вы должны гордиться им.
— Он не помнит, что сделал, — сквозь зубы произнёс Михаил. — Он убил человека голыми руками и не помнит этого. Вы считаете это нормальным?
Ярцев посмотрел на Михаила долгим, тяжёлым взглядом.
— Я считаю, — сказал он тихо, — что на войне происходит много такого, что не укладывается в рамки «нормального». А теперь — хороните убитых, грузите раненых и по машинам. До рассвета мы должны быть как можно дальше отсюда.
Он повернулся и пошёл к грузовику, бросив через плечо:
— Чугунов-младший, приведёте себя в порядок. У вас есть пятнадцать минут.
Пётр с трудом поднялся на ноги. Его всё ещё трясло, и Михаил, забыв о размолвке, взял его за плечо и повёл к заднему грузовику. Там он усадил брата на подножку, достал флягу с водой и начал смывать кровь с его лица, молча, сосредоточенно, как когда-то в детстве отмывал его от смолы и грязи после лесных походов. Пётр сидел неподвижно, позволяя брату делать это, и только губы его беззвучно шевелились, словно он повторял про себя одно и то же слово.
Громов, вернувшийся из безуспешной погони, подошёл к Ярцеву, который осматривал карту, разложенную на капоте уцелевшего ЗИСа.
— Ушли, — доложил он. — Пятеро, может, шестеро. У них был подготовлен отход. Это не случайная засада, товарищ старший майор. Они знали маршрут.
— Разумеется, знали, — ответил Ярцев, не поднимая головы. — У абвера есть агентура в нашем тылу. Ничего удивительного. Удивительно другое. — Он оторвался от карты и посмотрел на Громова. — Вы видели, что сделал Чугунов?
— Видел.
— И?
Громов помолчал. Он вспомнил, как Пётр бежал вверх по склону — слишком быстро, слишком плавно, не обращая внимания на пули. Вспомнил, как он разорвал горло немцу — не ножом, не штыком, пальцами. Вспомнил его крик.
— Я видел, как человек сделал то, чего нормальный человек сделать не может, — сказал он наконец. — Ни физически, ни... психически.
— Вот именно. — Ярцев аккуратно сложил карту и убрал её в планшет. — И я хочу понять, что именно с ним произошло. Это не просто боевой транс, Громов. Это что-то другое. Что-то, связанное с алтарём.
— Вы думаете, алтарь повлиял на него? На расстоянии?
— Я думаю, — Ярцев задумчиво потёр подбородок, — что Пётр Чугунов — природный носитель. Его психика, его организм изначально были восприимчивы к воздействию сущности. А контакт с алтарём в кургане и потом в лаборатории... активировал эту восприимчивость. Теперь он — как камертон, который отзывается на вибрацию, даже не находясь рядом с источником.
— И что это значит для него?
Ярцев ответил не сразу. Он смотрел на задний грузовик, где Михаил, стоя на коленях перед братом, продолжал оттирать кровь с его лица. В свете карманного фонаря их фигуры казались вырезанными из дерева — две одинаковые фигуры, одна склонённая над другой.
— Это значит, лейтенант, что мы нашли то, что искали. И теперь наша задача — научиться это контролировать.
Он направился к грузовику, но Громов остановил его вопросом:
— А если контроль невозможен?
Ярцев обернулся, и в тусклом свете фонаря его лицо казалось маской, вырезанной из старой слоновой кости.
— Тогда мы потеряем обоих, — сказал он. — И носителя, и якоря. Но мы обязаны попытаться. Или вы предпочитаете, чтобы следующего Чугунова создали немцы?
Громов не ответил. Через полчаса колонна двинулась дальше, оставив на обочине четыре свежих могильных холмика — три немецких и один свой, для убитого шофёра. Снег, поваливший гуще, быстро засыпал их, сравняв с землёй, и вскоре ничто уже не напоминало о ночном бое.
Кроме крови под ногтями Петра Чугунова, которую он так и не смог отмыть до конца. И кроме холода, поселившегося в его зрачках — холода, который не имел отношения ни к октябрьской стуже, ни к ледяной воде из фляги. Этот холод шёл изнутри — из той самой черноты, которая проснулась в алтаре и теперь искала себе дорогу в мир через самого уязвимого из людей.
Того, кто сам, добровольно, открыл ей дверь.
Привал устроили в редком осиннике, километрах в пятнадцати от места засады. До рассвета оставалось чуть больше часа, небо на востоке только начинало сереть, но лес ещё тонул в той густой, вязкой темноте, какая бывает в октябре перед первым снегом. Дождь перестал, ветер стих, и в наступившей тишине каждый звук — треск ветки под сапогом, звяканье фляги, приглушённый стон раненого — разносился далеко и отчётливо, как в пустом соборе.
Машины поставили полукругом, выставив охранение. Раненых — троих легко и одного тяжёлого, с пулей в животе, — уложили в кузове второго ЗИСа, накрыв шинелями. Убитого шофёра, наспех завёрнутого в плащ-палатку, положили у обочины — хоронить будут позже, когда доберутся до своих. Стеклов, хмурый и молчаливый, перезаряжал наган, сидя на подножке. Невзоров, всё ещё бледный после пережитого, проверял крепления цинкового ящика с алтарём, хотя крепления были в порядке — просто ему нужно было чем-то занять руки.
Ярцев стоял у капота головной машины, разложив на нём карту. Света для чтения не хватало, но он и не читал — смотрел в одну точку, и его тонкие губы были плотно сжаты. Громов, только что вернувшийся из охранения, подошёл к нему и доложил, что периметр чист, немцы ушли и, судя по всему, преследования не будет.
— Хорошо, — ответил Ярцев, не поднимая головы. — Где Чугуновы?
— У второй машины. Михаил помогает брату отмыться.
— Обоих ко мне. Немедленно.
Громов кивнул и направился к заднему грузовику. Он нашёл братьев там, где и ожидал: Пётр сидел на откидном борту, сгорбившись, завернувшись в чужую шинель, и его всё ещё трясло — теперь уже не от холода, а от нервного истощения. Михаил стоял рядом, держа в руке мокрую тряпку, которой пытался оттереть засохшую кровь с шеи брата. Увидев Громова, он напрягся.
— Старший майор требует обоих, — сказал Громов.
Михаил переглянулся с братом. Пётр медленно, словно через силу, сполз с борта и встал. Его движения были заторможенными, как у человека, только что вышедшего из наркоза. Михаил взял его за локоть и повёл к головной машине. Громов последовал за ними, держась чуть позади.
Ярцев ждал их, скрестив руки на груди. В свете карманного фонаря, который он прикрепил к ветке осины, его лицо казалось ещё более бледным, чем обычно, а ссадина на скуле, наспех заклеенная пластырем, добавляла ему сходства с дуэлянтом, только что вышедшим из схватки.
— Докладывайте, лейтенант, — сказал он, обращаясь к Петру. — Что вы помните о бое?
Пётр поднял глаза. Он явно ожидал другого — благодарности, похвалы, может быть, даже представления к награде за уничтожение пулемётного расчёта. Но Ярцев смотрел на него не как на героя. Он смотрел как на препарат под микроскопом.
— Я... — Пётр облизал пересохшие губы. — Я помню, как началась стрельба. Помню, как все залегли. А потом... — он нахмурился, силясь выудить из памяти ускользающие образы, — потом я увидел пулемёт. Он бил по нашим. И я побежал.
— Вы бежали в полный рост, — уточнил Ярцев. — Не пригибаясь. Не петляя. Вы понимали, что вас могут убить?
— Я не думал об этом. — Пётр покачал головой. — Я вообще ни о чём не думал. Просто... как будто кто-то другой взял моё тело и сделал всё за меня.
— Кто-то другой, — повторил Ярцев. В его голосе не было насмешки — только холодный, аналитический интерес. — И что вы чувствовали в этот момент?
Пётр замялся. Он бросил быстрый взгляд на Михаила, словно ища поддержки, но Михаил стоял с каменным лицом, сжимая кулаки.
— Я чувствовал... — Пётр запнулся, — силу. Огромную силу. Как будто я мог всё. Как будто пули — это просто мухи. Как будто никто не мог меня остановить.
— А когда вы убили первого? — продолжал Ярцев, и его голос звучал буднично, словно он спрашивал о показаниях приборов. — Вы помните, что сделали с ним?