- -
- 100%
- +
Глава 1. Десять лет спустя
Портовый город просыпался медленно, нехотя, как старый пьяница после запоя. Серое небо нависало над крышами, обещая дождь к полудню — такой же серый, мелкий и навязчивый, как воспоминания, которые не хотят уходить. Чайки кружили над пирсами, их крики смешивались с гулом корабельных гудков и лязгом цепей. Воздух пах солью, мазутом и мокрым деревом — запах, который въедался в одежду, в волосы, в саму душу.
Из окна второго этажа старого дома, прилепившегося к склону холма, открывался вид на залив. За мутным стеклом, покрытым налётом вековой грязи, можно было разглядеть силуэты кранов и ржавых барж, покачивающихся на чёрной воде. Дом стоял здесь больше пятидесяти лет, и его стены помнили многое: крики, слёзы, тишину. И, возможно, именно поэтому Грэйс Уэллс выбрала его десять лет назад — когда привезла сюда спасённую девочку и начала новую жизнь.
Теперь они уезжали. В доме пахло картонными коробками и чем-то горьким, похожим на прощание.
Она стояла у окна в своей комнате — последней, которую ещё не разобрали. Спиной к двери, лицом к серому небу. Наде было семнадцать, но в её осанке, в том, как она держала плечи, чувствовалась зрелость, не свойственная её возрасту. Она не обернулась, когда скрипнула половица, — только слегка наклонила голову, прислушиваясь к шагам за спиной.
Короткие чёрные волосы, подстриженные почти по-мальчишески, открывали тонкую шею и высокие скулы. Надя носила их так уже два года — с тех пор, как впервые взяла ножницы и отрезала длинные косы, которые так любила в детстве. Это был жест отказа. Отказ от прошлого, от страха, от той девочки, которая боялась говорить. Теперь она говорила только тогда, когда считала нужным. И её молчание стало выбором, а не проклятием.
Она была высокой — почти метр семьдесят, с длинными ногами и узкими бёдрами. Её фигуру скрывала свободная чёрная футболка с потёртым воротом и такие же чёрные брюки, заправленные в высокие ботинки на грубой подошве. Она носила чёрное всегда — с тех пор, как помнила себя. Единственным исключением была форма в школе, да и ту она умудрялась делать максимально тёмной: тёмно-синяя юбка, чёрные колготки. Чёрный не привлекал внимания. Чёрный не требовал объяснений. Чёрный был цветом её матери, и Надя переняла эту привычку, как и многое другое — острый взгляд исподлобья, привычку замечать детали и доверять интуиции больше, чем словам.
На её левом запястье белел шрам — тонкая линия, пересекающая вену. Она никогда не прятала его. Иногда, когда она думала, что никто не видит, она проводила по нему пальцами, словно проверяя, что всё ещё здесь. Что прошлое не ушло, а просто отступило, затаилось в тенях.
В комнате было пусто — только кровать с голым матрасом и старая коробка на полу. Коробка, которую она не открывала годами. Надя наконец повернулась к двери и встретилась взглядом с Грэйс, которая стояла на пороге.
Мать и дочь не были похожи внешне — разве что серыми глазами, холодными и глубокими, как вода в заливе в новолуние. У Грэйс лицо было более резким, с жёсткими линиями, вырезанными годами работы и потерями. У Нади — мягче, но с той же решимостью во взгляде, той же готовностью идти до конца. Иногда Грэйс смотрела на неё и видела себя в семнадцать — только более цельную, более собранную. Будто дочь взяла всё лучшее из её характера и избавилась от лишнего.
— Собирайся, — сказала Грэйс, и её голос, обычно твёрдый, сейчас звучал почти мягко. — Через час приедет грузовик. Я хочу, чтобы ты была готова.
— Готова, — ответила Надя, кивая на коробку. — Всё остальное уже в машине.
Грэйс вошла в комнату. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными — привычка, от которой она не могла избавиться, даже в собственном доме. Она остановилась рядом с дочерью, проследила за её взглядом, устремлённым в окно.
— Будешь скучать? — спросила она.
— По чему? — Надя не обернулась. — По этому городу? По этим стенам? — она помолчала, и в её голосе появилась едва заметная горечь. — Здесь умерла моя мать. Моя настоящая мать. И я никогда не смогу забыть этого, сколько бы лет ни прошло.
Грэйс положила руку ей на плечо. Прикосновение было тёплым, знакомым, и Надя на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе эту слабость.
— Она была хорошей женщиной, — сказала Грэйс. — Она спасла тебя. Она дала тебе шанс.
— А ты дала мне жизнь, — ответила Надя, поворачиваясь к ней. В её серых глазах блеснула улыбка — редкая, почти неуловимая. — Ты и папа.
Она редко называла Алекса папой — вслух. Но Грэйс знала, что для неё он был именно отцом. Тем, кто пришёл не для того, чтобы заменить, а чтобы быть рядом. Тем, кто научил её доверять мужчинам. Тем, кто дал ей чувство безопасности, которое она потеряла в семь лет.
— Он ждёт внизу, — сказала Грэйс. — Собирается съесть все блины, если мы не спустимся.
Надя усмехнулась — коротко, почти беззвучно.
— Он всегда так делает. Думает, что мы не замечаем.
— Мы замечаем. Просто не говорим.
Их взгляды встретились, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Десять лет совместной жизни научили их понимать друг друга без объяснений. Они были двумя женщинами, которые выжили в аду и вынесли оттуда друг друга.
Надя подняла коробку с пола. Она была лёгкой — только фотографии, заяц и те немногие вещи, которые имели значение. Остальное можно было оставить. Остальное было просто вещами.
— Идём, — сказала она.
Они спустились по скрипучей лестнице в гостиную, где их ждал Алекс. Он стоял у окна, держа в руке кружку с остывшим кофе, и смотрел на улицу. За десять лет он почти не изменился — разве что морщин вокруг глаз стало больше, а в волосах появилась седина. Но его взгляд остался прежним: тёплым, внимательным, способным заметить то, что другие пропускали.
— Ну что, — он повернулся к ним, улыбнулся. — Последний раз в этом доме?
— Последний, — подтвердила Грэйс.
— Я не буду плакать, — сказал Алекс, и в его голосе послышалась шутливая нотка. — Правда не буду.
— Ты всегда плачешь, — возразила Надя, ставя коробку на пол. — На прошлой неделе, когда мы продавали машину, ты чуть не разревелся.
— Это была хорошая машина, — сказал Алекс с достоинством. — Она прослужила нам десять лет.
— Она была старой развалиной, — фыркнула Надя. — Как и этот дом.
— Дом был хорошим, — возразил Алекс. — Он дал нам кров.
— Он дал нам сырость и трещины на потолке, — парировала Надя, но в её голосе не было злости. Только лёгкая, почти невесомая ирония, которую она переняла у матери.
Грэйс стояла в стороне, наблюдая за ними, и в её взгляде было что-то похожее на удивление. Десять лет назад она не могла представить, что этот момент настанет. Что они будут стоять втроём в доме, который стал их убежищем, и шутить о переезде. Что Надя будет говорить полными предложениями, смеяться, спорить. Что она вырастет и станет сильной — не благодаря, а вопреки.
Грэйс вспомнила ту ночь, когда они сидели в этой же комнате, и Надя впервые заговорила. Её голос был тихим, хриплым, как у человека, который долго молчал. Она сказала: «Спасибо, мама». И Грэйс тогда не удержалась от слёз.
— Мам, — голос Нади вернул её в реальность. — Ты в порядке?
— В порядке, — ответила Грэйс, отводя взгляд. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, как быстро растут дети.
Надя закатила глаза, но Грэйс заметила, как уголки её губ дрогнули в улыбке.
— Я уже не ребёнок, мам. Мне семнадцать.
— Ты всегда будешь моим ребёнком, — сказала Грэйс с твёрдостью, не допускающей возражений. — Даже когда тебе будет пятьдесят.
— Тогда я буду самой старой студенткой судебной медицины, — усмехнулась Надя.
— Я буду гордиться тобой, — сказала Грэйс просто. Как о чём-то само собой разумеющемся.
Надя замолчала на мгновение. Потом подошла к матери и обняла её — крепко, по-взрослому.
— Я тоже буду гордиться тобой, мам, — прошептала она. — Ты не дала мне сломаться. Ты не дала мне стать той, кем я могла бы стать.
Грэйс обняла её в ответ, чувствуя, как в горле встаёт ком.
— Ты бы справилась и без меня, — сказала она, но в голосе не было уверенности.
— Нет, — ответила Надя. — Не справилась бы. Я была слишком маленькой. Слишком слабой.
— Ты никогда не была слабой, — возразила Грэйс, отстраняясь и заглядывая в её глаза. — Ты просто не знала своей силы.
Алекс стоял в стороне, не вмешиваясь. Он знал: такие моменты принадлежат только им двоим. Его роль была другой — быть опорой, быть тем, кто держит их, когда мир рушится. Иногда он чувствовал себя мостом между прошлым и будущим, и эта роль была нелёгкой. Но он никогда не жаловался.
— Грузовик приедет через двадцать минут, — напомнил он. — Может, сядем и просто... побудем вместе? В последний раз.
Они сели на пол — прямо на картонные коробки, упакованные вещи, старый ковёр, который помнил их шаги десять лет. За окном начался дождь. Мелкий, настойчивый. Он барабанил по стёклам, как в ту ночь, когда Грэйс впервые привезла Надю в этот дом.
— Ты помнишь тот день? — спросила Надя, глядя в окно. — Когда мы приехали сюда?
— Помню, — ответила Грэйс. — Ты не хотела выходить из машины. Ты сказала, что не хочешь жить в доме, где нет порта.
— Я боялась, что порт был единственным, что я знала, — Надя говорила тихо, почти шёпотом. — Мне казалось, что без него я потеряюсь.
— Ты не потерялась. Ты нашла себя.
— Я нашла вас, — поправила Надя.
В этом было больше правды, чем она могла выразить словами.
За окном дождь всё усиливался. Где-то вдалеке гудел корабль, и этот звук, такой знакомый, такой больной, плыл над городом, как последнее прощание.
Грэйс смотрела на дочь и видела в ней не только девочку, которую спасла, но и взрослую женщину, которой та становилась. За десять лет Надя превратилась в кого-то, кем Грэйс могла гордиться. Не потому, что она была идеальной. А потому, что она была настоящей.
— Ты готова к новой жизни? —
— Я готова оставить старую, —
И в этом ответе было больше смысла, чем в любых словах о будущем. Она не бежала от прошлого — она просто переставала позволять ему определять её. В этом была её сила.
Грузовик подъехал через двадцать минут. Они стояли на крыльце, глядя, как двое грузчиков выносят вещи, которые не могли взять с собой, — мебель, книги, старые фотографии в рамках. Дождь уже кончился, оставив после себя влажный асфальт и запах мокрой листвы.
Надя держала коробку с зайцем в руках, и её глаза, серые, как небо над заливом, смотрели вдаль. Туда, где начиналась дорога к новой жизни.
Она была готова.
— Поехали, — сказала она, и в её голосе не было сомнений. — Нас ждут.
Глава 2. Город, где начинается всё
Город назывался Вудстоун. Грэйс выбрала его по карте — и по интуиции, которая редко её подводила. Вудстоун находился в трёхстах милях от портового города, в самом сердце страны, на пересечении нескольких крупных транспортных магистралей. Это был мегаполис с населением под миллион человек — шумный, динамичный, полный контрастов, где рядом с небоскрёбами из стекла и стали стояли старые кварталы с викторианской архитектурой, где парки соседствовали с промышленными зонами, а университетские кампусы — с офисными башнями. Здесь не было моря. Не было запаха соли и мазута. Зато было всё остальное — бесконечное движение, тысячи лиц, сотни историй, которые ждали своего часа.
Вудстоун был городом возможностей. Грэйс знала это, когда выбирала его. Здесь было крупное полицейское управление, современные лаборатории, один из лучших медицинских университетов в стране. Здесь Надя могла получить образование, о котором мечтала. Здесь Грэйс могла продолжить работу детективом, но в условиях, где прошлое не дышало в затылок. Здесь Алекс мог заниматься делами несовершеннолетних и чувствовать, что приносит пользу. Это был их новый дом.
Квартира, которую им выделило управление, находилась в новом жилом комплексе в престижном районе Вудстоуна, недалеко от центра. Это была награда за десятилетие безупречной службы Грэйс — её заслуги перед полицией были настолько значительными, что начальство решило отметить её не просто повышением, а полноценным жильём для всей семьи. Две просторные спальни, большая гостиная с панорамными окнами, современная кухня-столовой, две ванные комнаты и даже небольшой балкон, с которого открывался вид на городской парк. Дом находился в десяти минутах ходьбы от станции метро, в пятнадцати — от колледжа, где предстояло учиться Наде, и в двадцати — от полицейского управления, куда Грэйс и Алекс должны были выходить на работу.
Когда они впервые вошли в квартиру, Надя замерла на пороге и долго смотрела на панорамные окна, за которыми Вудстоун сиял огнями. Вечерний город простирался перед ней, как море огней, бесконечный и манящий.
— Здесь красиво, — сказала она тихо.
— Даже слишком красиво, — усмехнулся Алекс, проходя в гостиную и оглядываясь. — Мы никогда не жили в таких хоромах.
— Теперь будем, — ответила Грэйс, ставя сумку на пол. — Ты заслужил, Алекс. Мы все заслужили.
Надя выбрала комнату, которая выходила окнами на парк. Она была просторной, с высоким потолком и встроенным шкафом. В комнате стояла удобная кровать, письменный стол у окна и книжный стеллаж. Надя поставила на подоконник маленький горшок с кактусом — единственное растение, которое выживало в её комнатах, — и прикрепила на стену над кроватью карту звёздного неба. Ту самую, из навигационного училища, которая когда-то принадлежала отцу Грэйс.
— Ты как, справляешься? — в дверях появился Алекс.
— Да, — ответила Надя. — Почти закончила.
— Отлично. Мама зовёт ужинать. Говорит, что её фирменное карри будет готово через полчаса.
Надя усмехнулась.
— Фирменное карри... Она его раз в год делает. И каждый раз говорит, что это её фирменное.
— Это традиция, — улыбнулся Алекс. — Не спорь с традициями.
Он подошёл к ней, обнял за плечи. В его объятиях было что-то такое надёжное, что Надя на мгновение закрыла глаза, позволяя себе эту маленькую слабость. Алекс стал её отцом не по крови, а по выбору — и этот выбор был самым правильным, какой только можно было сделать.
— Как ты? — спросил он тихо. — Правда.
Надя помолчала, чувствуя его тепло.
— Хорошо, — ответила она. — Правда.
За ужином на большой кухне пахло пряностями. Грэйс стояла у плиты, помешивая в кастрюле золотистую массу, от которой шёл густой, аппетитный аромат. Она нарезала свежую зелень, добавила ещё щепотку тмина, потом пододвинула к столу тарелку с рисом.
— Садитесь, готово. –
Они сели за большой обеденный стол из светлого дерева, который стоял у окна с видом на парк. Грэйс заняла своё место во главе, откуда ей было видно и мужа, и дочь. В этом была какая-то особая гармония: они сидели в просторной, светлой квартире, которая стала их новым домом, и ужинали как обычная семья. За окнами Вудстоун шумел — где-то вдалеке слышались сирены, гудели машины, но здесь, на девятом этаже, было тихо. Почти идеально тихо.
— Не знаю, как вы, — сказал Алекс, пробуя курицу, — а я уже чувствую себя местным. Пахнет как дома.
— Ты так говорил в каждом городе, где мы жили, — заметила Грэйс, но в её голосе не было осуждения. Только тёплая, привычная ирония.
— Потому что это правда. У тебя есть дар делать любой дом уютным.
Грэйс нахмурилась, но не ответила. Её губы чуть дрогнули — почти улыбка.
Надя ела молча, наслаждаясь вкусом, который знала с детства. Грэйс редко готовила сложные блюда, но это карри было особенным — оно всегда появлялось в важные моменты. Когда Надя пошла в первый класс. Когда она сдала экзамены. Когда она сказала, что хочет стать судмедэкспертом. И вот теперь — когда они переехали в новый город, начинали новую жизнь.
— Знаешь, — сказала Грэйс, откладывая вилку, — я смотрела на расписание в колледже. У тебя завтра первая лекция по анатомии. Ты готова?
— Готова, — ответила Надя. — Я готовилась всё лето. Читала учебник, делала заметки.
— Ты уверена, что хочешь именно это? — спросила Грэйс, и в её голосе промелькнула тень старого беспокойства. — Ещё не поздно передумать. Выбрать что-то другое. Медицину. Или даже искусство — ты же хорошо рисуешь.
Надя посмотрела на мать. Она знала этот разговор. Он повторялся уже несколько раз — в разных вариациях, с разными интонациями, но суть оставалась одной и той же: Грэйс боялась, что дочь уйдёт слишком далеко в мир, который она не сможет контролировать. Что она снова будет в опасности. Что она потеряет ту, кого любит больше всего. Старые раны не заживают полностью — они просто перестают болеть при хорошей погоде.
— Мам, — сказала Надя, и её голос был ровным, как всегда. — Мы уже это обсуждали. Я хочу помогать людям. Но я не хочу быть на передовой. Я хочу быть там, где могу найти правду, не рискуя жизнью. За уликами. За доказательствами. Я хочу быть голосом для тех, кто уже не может говорить.
Грэйс вздохнула. Она знала, что дочь права, знала, что не сможет защитить её от всего мира, что когда-то Наде придётся идти своим путём. Но материнское сердце не умело отключать тревогу.
— Я знаю, я просто... я хочу, чтобы ты была в безопасности.
— Она будет в безопасности, — вмешался Алекс. — Судмедэксперты не гоняются за преступниками. Они работают в лабораториях. Изучают ткани. Пишут отчёты. Это же практически библиотека, только с трупами.
Надя фыркнула.
— Спасибо за аналогию, пап.
— Всегда пожалуйста.
Грэйс покачала головой, но в её глазах уже зажглась та искорка, которая появлялась, когда она сдавалась, признавая, что дочь права. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на Надю — на её короткие чёрные волосы, на серьёзные глаза, на то, как она держала вилку, как сидела, слегка наклонив голову, слушая. В этой девушке было что-то от Грэйс — и в то же время что-то совершенно своё, уникальное.
— Ты станешь лучшим криминалистом этого города, — сказала Грэйс, и в голосе её не было сомнения. — Вудстоун ещё не знает, кто к нему приехал.
Надя улыбнулась — коротко, почти незаметно, но Грэйс увидела эту улыбку и почувствовала, как на душе становится теплее.
— Я постараюсь, мам, — ответила Надя.
После ужина они долго сидели на кухне, пили чай с печеньем, говорили о планах. Грэйс рассказывала о своём новом участке — отделе убийств при полиции Вудстоуна, который был намного крупнее, чем в портовом городе, и работал с более сложными делами. Начальник отдела, капитан Уилсон, производил впечатление строгого, но справедливого профессионала. Алекс должен был работать в том же управлении, но в отделе по делам несовершеннолетних — он всегда тяготел к детям, к защите тех, кто не мог защитить себя сам.
— А ты, — Грэйс повернулась к Наде, — завтра у тебя первый день в колледже. Всё готово?
— Готово, я уже проверила расписание, нашла аудитории. Всё под контролем.
— Тогда не забудь поесть нормально утром. И не опаздывай.
— Мам, — Надя закатила глаза, но в её голосе не было раздражения. — Я никогда не опаздываю.
— Я знаю. Просто напоминаю.
Они ещё посидели немного, потом разошлись по комнатам. Алекс пожелал всем спокойной ночи и ушёл в спальню, Грэйс задержалась в гостиной, постояла у панорамного окна, глядя на ночной Вудстоун, на огни, которые мерцали внизу, как звёзды, упавшие на землю.
— Мам, — Надя остановилась в дверях, обернулась. — Ты идёшь?
— Иду, — ответила Грэйс, отворачиваясь от окна. — Завтра важный день.
Она подошла к дочери, остановилась рядом у её двери. Посмотрела на Надю — в её серые глаза, в мягкие, но решительные черты лица. За десять лет Надя стала выше, сильнее, взрослее. Но в ней всё ещё была та девочка, которую Грэйс спасла на рыбной фабрике. Та девочка, которая не говорила, но умела слушать.
— Ты молодец, не забывай этого.
— Я стараюсь.
Они обнялись. Недолго, но крепко. Потом Надя ушла в свою комнату и закрыла дверь. Грэйс постояла ещё минуту, слушая, как дочь возится, — шорох одежды, звук открываемого шкафа, потом щелчок выключателя. И тишина.
Утро Вудстоуна начиналось рано. Надя проснулась оттого, что солнце заливало комнату через большие окна — золотистые лучи проникали сквозь лёгкие шторы, рисуя на стенах узоры из света и тени. Она села на кровати, потянулась, посмотрела в окно. Парк внизу был зелёным, деревья стояли в утренней росе, а где-то вдалеке уже слышался гул города — машин, поездов, голосов.
Надя выбрала свой обычный наряд: чёрные джинсы, свободная чёрная футболка с потёртым воротом, лёгкая чёрная куртка и высокие ботинки на грубой подошве. Короткие волосы она взлохматила пальцами, поправила пряди, оглядела себя в зеркало. Серые глаза смотрели на неё с привычной серьёзностью. В них не было страха. Только предвкушение.
Завтрак был быстрым — тосты с маслом, чай, несколько минут молчания, пока Грэйс собиралась в управление, а Алекс искал свои ключи.
— Ты уверена, что хочешь идти пешком? — спросила Грэйс, когда Надя стояла у двери. — Метро быстрее.
— Я хочу увидеть город. Пройтись. Запомнить дорогу.
— Тогда будь осторожна.
— Я всегда осторожна, мам.
Грэйс подошла и поцеловала дочь в лоб.
— Удачи.
Надя вышла из дома. Вудстоун встретил её свежим утренним воздухом, запахом кофе из уличных киосков, голосами прохожих, шумом машин. Город был огромным, живым, дышащим. Надя шла не спеша, вглядываясь в витрины, в лица, в архитектуру, в то, как свет падает на стены старых зданий. Она хотела запомнить каждый уголок этого города, потому что он становился её домом.
Колледж оказался в центре, в старом университетском квартале. Здание было большим — из красного кирпича, с белыми колоннами и широкой лестницей у входа. Перед ним был разбит газон, где студенты сидели на траве с книгами или ноутбуками. Надя вошла внутрь. В холле было светло, пахло кофе, мелом и бумагой. Она нашла расписание на доске объявлений, поднялась на второй этаж и вошла в аудиторию 217.
В аудитории уже сидело около тридцати человек. Надя выбрала место у окна, откуда было видно и доску, и весь кабинет. Рядом сидела девушка с длинными рыжими волосами, собранными в высокий хвост, и веснушчатым лицом. Она улыбнулась Наде, когда та села:
— Привет! Ты новенькая? Я тебя не видела на вводных занятиях.
— Я приехала только вчера. Надя.
— Клэр, — девушка протянула руку. — А я здесь с первого курса, но перевелась с биохимии. Решила, что хочу быть полезнее.
— Я собираюсь стать судмедэкспертом.
Клэр засмеялась — одобрительно, без злобы.
— Ну ты и выбрала, подруга. Это же трупы, вскрытия, запах формалина... Тебя не пугает?
Надя на мгновение задумалась. Она вспомнила рыбацкую фабрику, вспомнила тело Элис на половике, вспомнила свою настоящую мать. Эти картины были с ней десять лет, и они не вызывали у неё страха. Только боль — тупую, ноющую, как старая рана.
— Я уже видела смерть, она меня не пугает.
Клэр на мгновение потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки.
— Ладно, — сказала она. — Тогда нам точно будет о чём поговорить.
Рядом с ними сидел парень — высокий, с тёмными кудрями и большими карими глазами. Он слушал их разговор с лёгкой усмешкой.
— Дэвид, — сказал он, протягивая руку Наде. — Я на втором курсе. Ты, смотрю, уже успела напугать Клэр.
— Я никого не пугала, — возразила Надя.
— Ты сказала, что смерть тебя не пугает, — усмехнулся он. — Это круто. Но обычно люди, которые это говорят, либо кино насмотрелись, либо что-то пережили.
— Я пережила, — ответила Надя, не желая развивать тему.
Дэвид на секунду замолчал, затем пожал плечами. Он был из тех людей, которые чувствуют границы и не пытаются их переступать.
— Ну, тогда добро пожаловать в клуб. Здесь все чего-то пережили. Просто не все говорят об этом. Ты любишь анатомию?
— Люблю, — ответила Надя. — Особенно кости.
— О, это хорошо, — усмехнулся Дэвид. — Значит, тебе точно понравится профессор Холлоуэй. Он тоже любит кости. Прямо одержим.
Клэр фыркнула.
— Не слушай его. Он просто хочет казаться крутым.
— Я и так крутой, — возразил Дэвид с притворной обидой.
Надя слушала их, чувствуя, как напряжение, которое держалось в ней всё утро, начинает отпускать. Эти двое были простыми, открытыми, настоящими. Они не пытались что-то скрыть, не оценивали её холодным взглядом. Они просто были собой. И Надя поняла, что здесь, в этом новом городе, в этом новом колледже, она может начать всё заново.
Профессор Холлоуэй вошёл в аудиторию ровно в девять. Это был мужчина лет пятидесяти, высокий, подтянутый, с короткой седой стрижкой и очками в тонкой металлической оправе. Его голос был глубоким, спокойным.