- -
- 100%
- +
Внезапно вся базальтовая цитадель содрогнулась от глухого, низкого удара, который пришёл не снаружи, от армии фантомов, а из самого центра крепости.
Стены покрылись трещинами, и из глубины коридоров потянуло таким невыносимым, космическим холодом, что чугунные латы на груди Аркадия Борисовича мгновенно покрылись толстой коркой инея. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, судорожно раздирая пальцами стальной воротник.
— Три пятнадцать... — задыхаясь, просипел он, и в его глазах отразился настоящий, животный ужас без всякой примеси делового пафоса. — Это оно... То, что приходит ночью! Оно не там, внизу... Оно внутри!
— Конечно, внутри, — тихо сказал я, и улыбка сошла с моего лица. — Потому что те крикливые попрошайки за стеной — это просто внешняя охрана. А главный узник, от которого вы построили все свои заводы, яхты, бункеры и этот многотонный панцирь, сидит в вашем собственном тронном зале. Идёмте. Пора познакомиться с тем, кто вас душит.
Я взял его за закованное в металл плечо и провёл сквозь трехметровую бронедверь, которая для моего агентства была не плотнее папиросной бумаги.
Мы оказались в колоссальном, пустом и гулком зале из чёрного мрамора. Своды его терялись в ледяной мгле, а пол был скользким от замёрзших слёз, которые превратились здесь в острые сталагмиты. Отсюда, из самой сердцевины этого склепа, поднималась густая, вязкая, как расплавленный свинец, тьма. Именно она по ночам просачивалась сквозь все границы миров в роскошную спальню на земле и ложилась плитой на грудь своего хозяина.
В центре зала, на массивном возвышении, куда сходились все цепи и засовы цитадели, кто-то сидел.
Аркадий Борисович зажмурился и отвернулся, дрожа всем своим громоздким телом.
— Я не буду смотреть! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визгливый фальцет. — Уберите это! Убейте его!
— Посмотрите, — мягко, но неумолимо приказал я. — Иначе вы так и умрёте в своём бункере в обнимку с вентилем от кислородного баллона.
Миллиардер медленно, с мучительным стоном повернул голову и открыл глаза.
Там, в центре исполинского кольца из ржавых цепей и колючей проволоки, не было никакого древнего чудовища с горящими глазами. На ледяном мраморном полу, обхватив руками острые худые колени, сидел маленький, лет семи, мальчик в старой фланелевой рубашке с оторванной пуговицей. Он был совсем синим от холода. Его губы потрескались, а по щекам текли беззвучные слёзы, которые тут же замерзали на коже ледяной коркой. Но он не издавал ни звука, потому что на его рту висел тяжёлый чугунный замок с клеймом самого Аркадия Борисовича.
Вокруг мальчика, словно голодная конвойная стража, кружила та самая чёрная жижа — сгусток абсолютной, концентрированной ненависти и презрения, которыми взрослый «император» полвека поливал свою собственную слабость, свою нежность и своё право на боль.
— Кто это?.. — беззвучно, одними губами прошептал Аркадий Борисович, и чугунный доспех на его груди вдруг дал первую глубокую трещину.
— Это вы, Аркадий Борисович. Семьдесят четвёртый год, задний двор кирпичного завода, — тихо ответил я. — Тот самый день, когда вас, маленького и слабого, избили до полусмерти старшие пацаны, отобрали отцовские часы, а потом отец добавил ремнём за то, что вы распустили сопли и опозорили фамилию. Помните, что вы тогда сделали? Вы стояли в тёмном сарае, глотали кровь со слезами и поклялись, что этот слабый, плачущий, беззащитный мальчишка умер. Что отныне вы станете из стали и камня, купите этот город, купите всех этих людей и больше никогда, ни одной живой душе не позволите увидеть, что вам может быть больно или страшно.
В мёртвой тишине тронного зала было слышно только, как со звоном лопаются стальные заклёпки на латах олигарха.
— Вы не убили его тогда, — продолжил я. — Нельзя убить живую часть собственной души. Вы просто бросили его в самый глубокий, ледяной подвал своего подсознания, забили дверь железными листами, повесили ему на рот замок, а сверху за пятьдесят лет настроили финансовых империй и бетонных бункеров. И каждую ночь, ровно в три пятнадцать, этот замёрзший, отвергнутый вами ребёнок просто пытается дотянуться до вас из темноты. Он не хочет вас задушить, Аркадий Борисович. Он просто умирает от холода и просит, чтобы вы наконец-то взяли его на руки. А давит вам на грудь не он — давит ваша собственная ненависть к своей уязвимости, которой вы от него отгородились.
Маленький мальчик в центре зала поднял голову. Его огромные, полные немой тоски глаза встретились с глазами старого, закованного в чугун человека. Ребёнок слабо дёрнул тоненьким запястьем, звякнув многопудовой цепью, и протянул вперёд посиневшую ладошку.
И в эту секунду с владельцем заводов и пароходов произошло то, чего не видели ни его министры, ни его жёны, ни его охрана.
Нелепая золотая корона со строительным скотчем свалилась с его головы и со звоном покатилась по льду. Чугунные латы лопнули по швам и с грохотом осыпались к ногам, обнажив обычного, сутулого, бесконечно уставшего человека в простой мятой рубашке.
Аркадий Борисович сделал шаг вперёд, споткнулся о собственные ржавые цепи, упал на колени прямо на колючий лёд и, поползши к ребёнку, зарыдал.
Это был не вежливый светский всхлип — это был первобытный, разрывающий грудную клетку рёв плотины, которую держали под замком полвека. Он сгрёб этого ледяного, дрожащего мальчишку в охапку, прижал его голову к своей груди, целуя его замёрзшую макушку, синие пальцы, и сквозь захлёбывающиеся рыдания повторял только одно:
— Прости меня... Господи, маленький мой, прости меня, дурака старого... Как же я тебя заморозил... Спасибо, что дождался... Благодарю тебя, что ты живой... Благодарю...
В тот самый миг, когда в этом проклятом, вымороженном склепе прозвучало искреннее, идущее из самого разорванного сердца слово «Благодарю», полярности сомкнулись.
Осуждение исчезло. Палач и жертва, император и узник, несокрушимая сталь и беззащитная слеза узнали друг в друге одного и того же Единого Творца.
Раздался звук, похожий на удар колокола и одновременный хруст весеннего льда на великой реке. Тяжёлый замок на губах ребёнка вспыхнул чистым золотым светом и рассыпался в пыль. Маленький мальчик в его объятиях перестал быть ледяным — он стал ослепительно тёплым, живым, солнечным и прямо на глазах влился, впитался в грудь Аркадия Борисовича, возвращая на место вырванный пятьдесят лет назад кусок его сердца.
Зеркало треснуло от края до края.
Чёрные базальтовые стены цитадели, стометровые бронедвери, ржавые балки и вся многотысячная орда воющих за стенами монстров — всё это в одно мгновение потеряло вес и плотность. Не стало больше ни врагов, ни обороны. Вся исполинская махина нижнего астрала вспыхнула мягким, тёплым, прозрачным сиянием и осыпалась вокруг нас миллиардами невесомых золотых искр, которые с шёпотом втянулись обратно в тело человека, стоящего на коленях посреди чистой, звенящей тишины.
Почувствуй прямо сейчас, как тёплая волна разливается в центре твоей собственной груди вместе с этим вдохом. В тебе нет ни одной лишней, сломанной или постыдной части — там, где ты годами строил стены против своей слабости, всегда сидела и ждала твоя самая живая сила. Скажи тихое «благодарю» всему своему прошлому и выдохни: война окончена, защищаться больше не от кого.
— Ну вот, а вы просили залить пол свинцом, — негромко заметил я, когда вокруг нас снова проступили очертания моего старого кабинета, книжных полок и дождливого окна. — Свинец нынче дорог, а объятия бесплатны.
Аркадий Борисович сидел в кожаном кресле.
Он не задыхался. Впервые за многие годы его грудная клетка поднималась и опускалась свободно, глубоко и совершенно бесшумно, словно из неё вынули тонну битого кирпича. Мешки под глазами никуда не делись, но землистая серость ушла с лица, уступив место живому, тёплому румянцу. На его щеках ещё блестели мокрые дорожки, а на коленях, свернувшись калачиком прямо поверх безупречных брюк из шерсти альпийских гусениц, громко и нахально мурлыкал мой рыжий кот, который до этого к клиентам ближе чем на три метра не подходил из принципа.
Миллиардер медленно посмотрел на свои раскрытые ладони, потом перевёл взгляд на кота, осторожно, с какой-то детской робостью погладил его за ухом и вдруг рассмеялся.
Это был удивительный смех — тихий, хрипловатый, абсолютно беззащитный и невероятно счастливый.
— Корона со скотчем... — покачал он головой, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Господи, какой же я был напыщенный индюк. Пятьдесят лет строить из себя чугунный памятник, чтобы в итоге испугаться собственного детского плача... Послушайте, а ведь у меня действительно ничего не болит. И воздуха... сколько же здесь, оказывается, воздуха!
Он поднялся с кресла — легко, без прежней стариковской тяжести, — аккуратно переложил кота на подушку и направился к двери. У самого порога я окликнул его:
— Аркадий Борисович! Вы трость забыли. Чёрный нефрит, ручная работа.
Он остановился, обернулся через плечо и с хитрой, озорной прищуркой посмотрел на массивную палку у кресла.
— Оставьте себе. Подпирайте ею дверь, когда проветриваете, — сказал он. — А я, пожалуй, пойду пешком прогуляюсь под дождём. И знаете что? Первым делом позвоню прорабу на южный хребет и прикажу переделать этот дурацкий подземный бункер под винный погреб и сыроварню. Хватит с меня крепостей.
Дверь за ним тихо закрылась. Я подошёл к окну и посмотрел вниз, в мокрый осенний переулок.
Двое плечистых охранников у бронированного седана вытянулись в струнку и распахнули перед шефом заднюю дверцу, раскрыв над ним огромный чёрный зонт. Но Аркадий Борисович мягко отстранил руку телохранителя, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, подставил лицо мелким холодным каплям и, насвистывая какой-то старый дворовый мотив, зашагал прочь по тротуару, весело шлёпая ботинками ручной работы прямо по глубоким лужам. Охранники, переглянувшись в полном потрясении, засеменили следом на почтительном расстоянии.
Я улыбнулся, вернулся к столу и поставил галочку в папке напротив первой фамилии. С подвалами страха на сегодня было покончено.
Но расслабляться было рано: мой телефон на столе коротко мигнул сообщением. Меня вызывали на восемьдесят четвёртый этаж стеклянной башни в деловом центре, где в окружении панорамных окон и миллионов восторженных глаз медленно сходила с ума от мелких астральных паразитов королева идеальной жизни.
Глава 2. Зоопарк на коротком поводке
Скоростной лифт стеклянной башни заложил мне уши так, словно я шёл на взлёт в кабине истребителя.
На восемьдесят четвёртом этаже пахло стерильной роскошью, дорогим диффузором с ароматом инжира и тихим, тщательно замаскированным отчаянием. Когда двери бесшумно разъехались, я шагнул прямо в эпицентр «жизни мечты».
Пентхаус снежной белизны висел над городом, как хрустальный аквариум. Сквозь панорамные окна в пол открывался вид на серую осеннюю столицу, которая с этой высоты казалась просто декоративным ковриком у ног хозяйки. В центре огромной гостиной стояли три кольцевые лампы, похожие на ослепительные нимбы механических святых, а на белом диване из кожи невинно убиенного облака сидела сама Эвелина.
В цифровом мире у Эвелины было восемь миллионов обожателей, авторский марафон «Дыши изобилием и позволь себе всё», ослепительная улыбка в тридцать два фарфоровых винира и репутация женщины, которая завтракает исключительно солнечным светом и лепестками пионов.
Прямо сейчас эта богиня гармонии и высоких вибраций сидела в растянутой серой толстовке, с лицом цвета размороженного минтая, и трясущимися руками пыталась выдавить из блистера очередную капсулу успокоительного. Вокруг неё в радиусе пяти метров горели сорок восемь толстых восковых свечей, а на антикварном столике дымилась целая вязанка какой-то заморской полыни, от которой у меня мгновенно запершило в горле.
— Вы опоздали на четыре минуты! — вместо приветствия взвизгнула она, роняя таблетку на белый ковёр. Её голос, обычно томный и грудной в коротких видеороликах, сейчас напоминал скрежет гвоздя по стеклу. — Вы понимаете, что у меня через полтора часа прямой эфир о принятии себя и внутренней тишине?! А я не могу даже глаза закрыть!
— Добрый день, Эвелина, — я аккуратно перешагнул через соляной круг, насыпанный прямо поверх персидского ковра, и с любопытством посмотрел на её шею. — Соль можете не сыпать, вы только уборщице работу усложняете. А вот свечи я бы на вашем месте потушил, иначе до эфира мы с вами просто угорим.
— Не смейте трогать свечи! — она с ужасом поджала ноги с идеальным педикюром под себя и затравленно уставилась в тёмный угол за белым роялем. — Вы что, не чувствуете?! Как только гаснет свет, они вылезают из углов! Они ползают по мне, они чавкают у меня над ухом, они жрут мою энергию! А ещё я уже три недели не чувствую вкуса еды! Я вчера жевала трюфельный тартар за двадцать тысяч порция — и это просто мокрая вата! Моя потомственная ведунья сказала, что это энергетический пробой от чёрной зависти подписчиц и родовое проклятие по женской линии!
Я достал из папки бланк договора, положил его на крышку рояля рядом с блюдцем, полным каких-то засушенных жуков, и протянул ей ручку.
— Ваша потомственная ведунья, дорогая Эвелина, бессовестно льстит вашим подписчицам, — ласково сказал я. — Никакого родового проклятия на вас нет. И чёрной магии тоже. Проблема в том, что вы устроили у себя в тонком теле несанкционированный контактный зоопарк, три года кормили его отборными деликатесами со своего стола, а теперь удивляетесь, почему зверушки выросли, обнаглели и требуют добавки. Подписывайте договор, гасите свои факелы и пойдёмте проводить инвентаризацию вашей фермы.
— Какой ещё фермы?! — оскорбилась королева цифрового эфира, но договор подписала, едва глядя в строчки. — Я чистый, светлый проводник! Я каждый день посылаю в космос лучи благодарности и прощения! Я даже бывшего мужа простила на всю страну в прошлом месяце, у меня этот ролик набрал четыре миллиона просмотров!
— О, про бывшего мужа — это мы сейчас обязательно посмотрим вблизи, — с предвкушением потёр я руки. — Только умоляю, не пугайтесь его нового имиджа.
Я дунул на ближайшую канделябру, положил ладонь поверх её холодных, унизанных бриллиантами пальцев и легонько щёлкнул другой рукой прямо перед её идеальным, перекроенным у лучших хирургов носиком.
— Снимаем фильтры, красавица. Выходим в эфир без ретуши.
Ослепительно белый пентхаус дрогнул, поплыл радужными пикселями, как перегруженный экран, и с чавкающим звуком лопнул.
Вместо панорамных окон на восемьдесят четвёртом этаже вокруг нас сомкнулись душные, липкие, кричаще-яркие тропические джунгли пограничного астрала. Здесь пахло перебродившим клубничным сиропом, жжёной карамелью, дешёвой пудрой и болотной тиной. Вместо деревьев из розового плюшевого мха торчали гигантские пластиковые цветы, увешанные мигающими гирляндами, треснувшими зеркалами и картонными коронами.
Но самым впечатляющим в этом пейзаже была сама Эвелина.
В физическом мире она весила сорок восемь килограммов и порхала по комнате, как эльф на диете из сельдерея. Здесь же, на тонком плане страстей, она с трудом передвигала ноги, потому что была с головы до пят увешана невероятным, громыхающим, копошащимся табором мелких астральных паразитов.
Они висели на ней гроздьями, как новогодние игрушки на сбежавшей из леса ёлке.
К её правому уху присосался пушистый, ядовито-зелёный хорёк с огромными ушами-локаторами, который непрерывно и страстно шептал ей в слуховой проход: «А у Светки-то охваты выше! А у Светки-то сумка из новой коллекции! А ты стареешь, стареешь, стареешь!».
На голове, прямо поверх укладки, восседал суетливый павлин с облезлым хвостом из старых газетных вырезок, который каждые три секунды клевал её в темя и орал: «Улыбайся шире! Втяни живот! На тебя смотрят!».
А вокруг её талии, как спасательный круг из пупырчатого фиолетового студня, обвилась толстая, ленивая пиявка, на боку которой золотыми буквами было выведено: «Что подумают люди».
— Мамочки!.. — тонко пропищала Эвелина, с ужасом разглядывая свои руки, к которым на тонких серебристых поводках были привязаны ещё десятка два мелких, прожорливых пушистиков с рядами острых зубов. — Что это за гадость?! Снимите их с меня! Это они?! Это демоны зависти, которых на меня наслали хейтеры?!
— Ну какие же это демоны, помилуйте, — рассмеялся я, осторожно почесав за ухом зелёного хорька, отчего тот блаженно заурчал и раздулся ещё сильнее. — Это классические лярвы, дорогая моя. Мелкая, бытовая фауна пограничного астрала. Причём ни одна из этих милых зверушек не прилетела к вам с улицы. В астрале вообще нет чужих паразитов — здесь действует строжайший санитарный закон: к человеку может прицепиться только то, что вибрирует на частоте его собственной лжи самому себе. Посмотрите на поводки. Узелки-то завязаны с вашей стороны!
— Я их не завязывала! — со слезами на глазах закричала она, пытаясь стряхнуть с плеча облезлого павлина, но тот лишь крепче вцепился когтями в её ключицу. — Зачем мне их держать?! Они же меня сжирают!
— Как это зачем? — удивился я. — За тем, что они выполняют для вас важнейшую подрядную работу! Вот этот зелёный хорёк зависти позволяет вам не заниматься собственной жизнью, а круглосуточно следить за чужой. Этот павлин тщеславия заменяет вам простую человеческую близость — ведь гораздо проще казаться идеальной картинкой для восьми миллионов незнакомцев, чем позволить одному-единственному живому человеку увидеть вас настоящей, смешной и нелепой без макияжа. Но это всё мелочь, так, аквариумные рыбки. А вот кто у вас забирает восемьдесят процентов энергии и вкус к вашему трюфельному тартару — посмотрите-ка назад.
Эвелина медленно обернулась — и зажала рот обеими руками.
За её спиной, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, на толстой якорной цепи из воронёной стали волочилась колоссальная, размером с хороший каретный сарай, пурпурная жаба.
Это было поистине монументальное произведение астрального искусства. На голове у жабы красовалась маленькая свадебная фата, на носу сидели бухгалтерские очки в роговой оправе, а в перепончатых лапах она сжимала пухлый, затрёпанный гроссбух в кожаном переплёте. Из груди Эвелины прямо в раззявленную пасть этого земноводного гиганта тянулся толстый розовый трубопровод, по которому со свистом и бульканьем улетала вся её радость, вкус к еде и здоровый ночной сон.
Увидев, что на неё обратили внимание, пурпурная жаба важно поправила очки, полизала шершавым языком палец, перевернула страницу гроссбуха и густым, бюрократическим контральто проквакала:
— Гражданка Эвелина! Напоминаю: двенадцатого мая две тысячи девятнадцатого года на курорте он посмотрел на официантку в коротких шортах! А седьмого ноября того же года подарил вам на день рождения не то кольцо и назвал вашу маму токсичной коброй! Продолжаем начислять пеню!
— Это... это ещё что за чудовище?! — прошептала побелевшая блогерша, пятясь ко мне за спину.
— О, а это гордость вашей коллекции! — восхищённо развёл я руками. — Знакомьтесь: ваша Священная Невысказанная Обида на бывшего мужа, которую вы в прошлом месяце якобы «простили на четыре миллиона просмотров». Посмотрите, какая упитанная красавица! Восемь лет безупречного ухода!
— Но я же его отпустила! — с надрывом вскрикнула Эвелина. — Я же провела ритуал сжигания старых писем на растущую луну! Я записала медитацию благодарности бывшим партнёрам!
— Кому вы сказки рассказываете, солнышко? — фыркнул я. — Бумажки вы в камине, может, и сожгли, а вот на тонком плане вы эту жабу каждую ночь кормите с ложечки отборными мыслеформами!Ведь если вы действительно, по-настоящему отпустите обиду и снимете с него вину — вам придётся признать ужасную для вашего эго вещь: что вы больше не благородная жертва подлого абьюзера, а просто обычная женщина, у которой не склеился брак, потому что вы оба валяли дурака! Жаба даёт вам индульгенцию на правоту! Пока вы таскаете за собой этот пурпурный чемодан с компроматом за девятнадцатый год, вы можете жалеть себя и требовать от мира компенсации! Правда, кормить такую тушу приходится собственным сном и вкусом жизни, но ведь искусство требует жертв, верно?
Почувствуй прямо в эту секунду, какого невидимого зверька ты сам ведёшь на поводке своего внутреннего диалога. Любая старая обида или претензия к миру живёт только за счёт того, что ты прямо сейчас отдаёшь ей своё живое дыхание в обмен на сладкую иллюзию собственной правоты. Разожми пальцы в центре груди — тебе больше не нужно быть правым, чтобы быть счастливым.
Пурпурная жаба недовольно квакнула, захлопнула гроссбух и дёрнула цепь так, что Эвелина едва не упала на колени в розовый мох. Но тут же с неба пограничного астрала раздался оглушительный, сосущий гул, от которого затряслись даже пластиковые пальмы.
Я поднял голову. Над нашими макушками, закрывая половину искусственного небосвода, висел главный агрегат этого уровня.
Он выглядел как исполинский, сияющий стразами и розовым золотом пылесос с воронкой диаметром в футбольное поле. На корпусе агрегата переливались миллионы маленьких нарисованных сердечек и поднятых вверх больших пальцев, которые сыпались из него вниз, как конфетти из хлопушки. Но сам раструб этого чудовищного механизма работал строго на всасывание: он вытягивал из макушки Эвелины ослепительный, живой, трепещущий золотой поток её настоящей души, оставляя внутри неё лишь гулкую, выжженную, звенящую пустоту.
— А это... а это кто?.. — голос Эвелины вдруг потерял всякую стервозность и стал совсем тихим, детским и каким-то надломленным.
— А это ваш главный бог и господин, которому вы служите двадцать четыре часа в сутки, — мягко сказал я, вставая рядом с ней. — Пылесос Жажды Чужого Одобрения. Великий Утилизатор вашей единственной жизни. Смотрите, какой выгодный обмен: вы отдаёте туда свою молодость, свою искренность, своё право плакать, когда больно, своё право быть уставшей, глупой и неидеальной — а взамен эта труба плюёт вам на голову пригоршню картонных сердечек от людей, которым на вас абсолютно плевать и которые через секунду после вашего ролика пойдут жарить себе котлеты!
Эвелина стояла посреди крикливых розовых джунглей, облепленная чавкающими лярвами, прикованная к огромной жабе прошлого, под ревущим соплом гигантской трубы, — и вдруг я увидел, как из её глаз, смывая остатки безупречной туши, потекли самые обычные, горячие, солёные человеческие слёзы.
Она опустилась прямо в плюшевую траву, не заботясь о своей одежде, обхватила голову руками и заплакала.
— Я так устала... — рыдала она, вздрагивая худыми плечами, с которых с удивлённым писком начали соскальзывать мелкие пушистые паразиты. — Господи, как же я смертельно устала врать! Я ненавижу этот проклятый сельдерей! Я ненавижу эти марафоны и эти фальшивые улыбки в камеру с шести утра! Я хочу булку с маслом и докторской колбасой! Я хочу разреветься и сказать, что мне страшно, что я одна в этой проклятой стеклянной башне и что я до сих пор скучаю по тому дураку, который подарил мне не то кольцо!.. Какая же я смешная, жалкая дура!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.