Мужик. Чайная гора на двоих

А меня вдруг накрыла слабость. Колени подогнулись, дыхание перехватило, мир поплыл перед глазами от пережитого шока.

Руслан бросил лом и бережно подхватил меня под локти:

— Держись, Женя... Все закончилось. Мы выстояли.

Мы вместе навалились на тяжелые дубовые створки въездных ворот усадьбы и захлопнули их. Кованый железный засов со звонким щелчком встал в пазы.

Руслан смыл копоть с предплечий у рукомойника, отер лоб холщовым полотенцем и повернулся ко мне в теплом свете зажженных керосиновых фонарей. Его горячие пальцы бережно стерли полоску глины с моей щеки:

— Ты выдержала кручу, Евгения. А потом встала между мной и оружием. Ты спасла нас.

Я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как у его сердца лежит мой серебряный пинцет:

— Мы спасли гору вместе, Руслан.

В его янтарном взгляде вспыхнула новая, обжигающая решимость:

— Сбор ты выдержала. Межу отстояла. Но в корзинах стынет весенний флеш. Теперь посмотрим, хватит ли у тебя сил выстоять эту ночь у раскаленных печей.

Он распахнул передо мной тяжелую дверь сушильного амбара, откуда тянуло сухим жаром, смолистым деревом и пьянящим ароматом подвяленного листа. Ночь только начиналась.

Во дворе за запертыми дубовыми воротами усадьбы воцарилась глухая, тревожная тишина. Ночь стремительно сползала с отрогов хребта Ажек: воздух остывал прямо на глазах, до четырнадцати градусов, наливаясь сырой речной прохладой, запахом омытых дождем пихт и густым смолистым духом свежесобранного чайного листа.

В ушах еще пульсировал адреналиновый гул — рев дизеля трелевочника Аслана, треск сминаемого металла валуевского внедорожника и мой сорванный криком голос. Но стоило штурму захлебнуться, а тяжелым створкам отрезать нас от погони, как взвинченные нервы отпустили, и меня накрыла свинцовая усталость.

Тело ломило, словно после камнедробилки. Пальцы одеревенели: подушечки были содраны острыми сланцевыми сколами, в порезы въелась горная грязь, а сок чайных побегов превратил трещины в пылающие раны. Я споткнулась о порог сушильного амбара, едва удерживая равновесие.

— Тихо, Женя. Держу, — низкий, рокочущий голос Руслана прозвучал над ухом.

Его широкая ладонь подхватила меня под локоть, возвращая на ноги. Он бережно провел меня вглубь просторного бревенчатого помещения и усадил на широкую дубовую скамью у стены.

Сушильный амбар походил на древний ковчег. Высоченные венцы из толстых бревен уходили под стропила, где ровными ярусами покачивались десятки полутораметровых бамбуковых сит. Воздух здесь был сухим, теплым, наполненным сладковатым ароматом подвяливающегося флеша, медовым духом разнотравья и терпкой смолой старой древесины. В полумраке мягко мерцали керосиновые лампы.

— Сиди. Не шевелись, — негромко приказал Руслан, опускаясь на одно колено прямо передо мной.

— Мне нужно разложить партию... — я попыталась встать. — Лист начнет преть, пойдет спонтанное окисление...

— Партию разложим за десять минут. Но если сорвешь руки — завтра некому будет дегустировать пролив.

Он принес глиняную чашу с теплой водой и поставил ее передо мной.

— Опусти ладони.

Я инстинктивно отдернула руки к груди, пряча ободранные пальцы. Столичная привычка держать глухую оборону шептала: не показывай слабости.

— Я сама справлюсь, Руслан. Это обычные царапины...

— Сначала смоем грязь. Покажи, где глубже порезано, — твердо произнес он.

Руслан бережно перехватил мои тонкие запястья. Его пальцы — широкие, жесткие, в мозолях от железа и камня, — оказались поразительно теплыми. Он плавно погрузил мои пылающие ладони в теплую воду.

Я выдохнула сквозь зубы и постепенно расправила пальцы. Вода стекала между пальцами, унося глину и чайный сок.

— Кипяченая вода, остудил, — пояснил Руслан, осторожно омывая каждый мой палец. — Дед после сбора первым делом велел руки промыть. Давай теперь из аптечки возьмем повязку.

Промокнув мои руки вафельным рушником, он достал баночку из темного аптечного стекла. Комнату наполнил плотный аромат майского пчелиного воска, кедровой живицы и прополиса.

Руслан зачерпнул густую янтарную мазь и стал медленно, круговыми движениями наносить ее на целые участки моих ладоней. Его большие руки двигались с поразительной нежностью. Кожа под воском стала мягче; на глубокие ссадины Руслан наложил чистые повязки. Мое сердце сбилось с ритма. Защищаясь от нахлынувшего смущения, я попробовала отшутиться:

— В Москве за подобный спа-уход с меня содрали бы треть выручки клуба.

Руслан посмотрел на меня. В полумраке керосинки его карие глаза светились теплым огнем:

— Ты сегодня рисковала жизнью на круче, Женя. Легла костьми за плантацию, которая даже тебе не принадлежит. Для меня твои руки сейчас дороже всего золота побережья.

Я прикусила губу и опустила взгляд на его склоненную голову. Слова застряли в горле.

— А теперь — за дело, — он поднялся, шагнув к стеллажам. — Чай ждать не станет.

Мы подошли к корзине со свежим флешем. Руслан потянул за канат, открывая вентиляционный люк в коньке кровли, но я тронула его за плечо:

— Подожди. Посмотри на керосинку.

Пламя в подвесном фонаре дрожало, отклоняясь к северной стене под углом градусов в тридцать.

— С ущелья бьет холодный верховой сквозняк, — указала я на жалюзи. — Если поток ударит по нижним ярусам, испарение влаги пойдет неравномерно. Края подсохнут, а середина останется влажной.

Руслан внимательно оценил наклон огня, одобрительно кивнул и перехватил пеньковые стропы, прикрывая бамбуковые щиты с севера. Пламя керосинки моментально выпрямилось золотой стрелой. Тяга сделалась плавной и ровной.

— Лиственничный сруб сорок третьего года, — с гордостью сказал Руслан, когда я погладила сухое теплое бревно стены. — Рубили женщины и подростки, пока мужики добивали врага на перевалах. Бревна три года сушили после вымачивания в рассоле. Они днем впитывают зной, а ночью греют амбар, забирая лишнюю сырость. Дед проверял зимой: тепло держится до утра.

Я надела тонкие пищевые перчатки поверх повязок. Мы начали раскладку на круглые полутораметровые сита: Руслан зачерпывал горсти сбора, а я распределяла побеги тонким слоем. Наши кисти то и дело соприкасались. Зеленый шелк побегов отзывался переливчатым сухим шелестом.

— Старики говорили: живой лист должен шуметь, как мелкая галька под тихой морской волной, — улыбнулся в полутьме Руслан. — Если звенит — сырье живое.

— Звенит, — выдохнула я.

Когда третье сито заняло свое место, партия лежала безупречным зеленым ковром.

Мы вышли во двор. Влажный ночной ветер тут же пробрал сквозь тонкую хлопковую рубашку, заставив меня вздрогнуть. Руслан молча снял со своих широких плеч тяжелую фланелевую рубашку в крупную клетку и укутал мои плечи. Плотная ткань, пахнущая костром, можжевельником и его телом, согрела меня в одно мгновение.

— Пойдем в дом, Женя. Пора ужинать.

Через двор мы прошли к каменному дому, и я прижимала его рубашку к груди.

За этим столом мне предстояло рассказать ему об Игоре. Я подняла глаза на Руслана и крепче запахнула его рубашку.