Мужик. Его земля — моя подпись

— Ярослав, у меня в чемодане аптечка… спиртовой хлоргексидин… по регламенту положено продезинфицировать, — попыталась слабо возразить я, но голос предательски дрогнул.

— Спиртом ты живую плоть с корнем сожжешь, — покачал головой Ярослав, глядя мне прямо в глаза. — Кожа обожжена, спирт только добавит боли. Водой охладим, прикроем чистым. Кузьмич за фельдшером съездит. Дедов бальзам оставим до заживления.

Он снял восковую крышку с горшочка. Предбанник наполнился смолистым, горьковатым ароматом реликтовых березовых почек, свежей кедровой живицы, прополиса и топленого барсучьего жира. Я несмело протянула к нему дрожащие руки.

Его прикосновение оказалось поразительно деликатным, почти невесомым. Мужчина, который всего пару часов назад освобождал плуг из каменного капкана, касался моих обожженных пальцев с благоговением ювелира. Он придерживал мои запястья через чистую ткань, поливая кисти прохладной водой из ковша. Потом прикрыл волдыри стерильными салфетками. Бальзамом осторожно смазал целую кожу выше запястий, где ее стянуло от суховея.

После прохладной воды жжение ослабло. Я распрямила спину, перестала кусать губу. По венам разлилось тягучее, сладкое тепло. Ярослав на секунду замер, держа мои ладони у самой своей широкой груди. Я явственно ощутила мощные, частые удары его сердца. В полумраке предбанника его серые глаза потемнели, в них вспыхнуло глухое пламя мужского влечения. Воздух между нашими лицами сгустился так, что стало трудно дышать.

Он задержал взгляд на моих губах и выдохнул. Ярослав осторожно опустил мои руки мне на колени, поднялся во весь свой исполинский двухметровый рост и отступил к выходу:

— Пар легкий, на полыни и чабреце. В парную сегодня повременим. Теплая вода в моечной, Ксения, чистое полотенце рядом. Я здесь, на крыльце посижу, посторожу твой покой.

Дверь закрылась. Я разделась и шагнула в кедровую моечную. Здесь было тепло, от приоткрытой двери парной тянуло чабрецом. Я осторожно смыла сажу с лица и шеи мягкой влажной тканью, обходя ожоги. Смывая въевшуюся сажу и пыль, я чувствовала, как вместе с копотью из души вымывается тяжелое столичное напряжение, горечь предательства Вадима и вечный страх за карьеру, уступая место первозданной чистоте.

Когда я вытерлась, приехал фельдшер. Осмотрел наши кисти, сменил повязки и велел наутро показаться в амбулатории.

Вернувшись в предбанник, я с удивлением увидела на лавке у зеркала стопку чистого льняного белья и васильковый хлопковый сарафан с широким колоколом подола и тонкой шелковой вышивкой по вороту. Моя служебная одежда превратилась в прожженное рванье. Я натянула сарафан через голову: плотная ткань ласково обняла грудь, подчеркнула тонкую талию и мягко легла на бедра. В зеркале я увидела открытые плечи, рассыпавшиеся волосы и синюю ткань, оттенявшую глаза. Провела ладонью по талии, улыбнулась себе.

Босиком я спустилась по лиственничным ступеням крыльца в ночной сад. Ярослав сидел внизу, опершись локтями на колени и глядя в звездную бездну. Услышав шорох ткани, он обернулся и замер. В его взгляде вспыхнуло такое неприкрытое, чистое восхищение, что по моей коже пробежали мурашки.

— Тебе к лицу наше синее, Ксения, — негромко произнес он, поднимаясь и подавая мне глиняную кружку с парящим отваром шиповника. — Словно ты всю жизнь по этой траве ходила. Пойдем в дом. Дед Матвей уже самовар поставил, ждет нас к вечере.

На веранде Ярослав отодвинул для меня тяжелый стул.

Главный дом Светозаровых дышал вековым, непоколебимым основательным покоем. Широкая застекленная веранда была залита мягким ламповым светом. На длинном дубовом столе пыхтел начищенный медный тульский самовар, стояли глиняные миски с малосольными огурцами в укропе, пареной репой с лесным медом и дымящейся в чугунке запеченной стерлядью.

Во главе стола сидел старик. Кряжистый, широкоплечий, с гривой седых волос и хищным орлиным профилем — Матвей Захарович Светозаров, легендарный селекционер, отдавший земле полвека.

Дед встретил меня неподвижным взглядом. Его колючие, глубоко посаженные глаза из-под кустистых бровей буравили меня с ледяным, испытующим прищуром.

— Здравствуйте, Матвей Захарович, — сказала я, подходя к столу и дождавшись, пока старик поднимет глаза. — Государственный инспектор Ракитина. Спасенный сноп суперэлиты опечатан в тубус. Основной массив огонь обошел. В изоляторе уцелели тридцать растений из сорока.

Старик медленно опустил взгляд на мои забинтованные пальцы, затем скользнул по рукам внука. Желваки на его обветренном лице дрогнули, но голос прозвучал жестко:

— Слыхал я про вас, столичных гостей. Говорят, кандидат наук? Ну скажи мне, ученая барышня, почему обычная твердая пшеница при сорока градусах зерно щуплит, а наш «Богатырь» наливается и стекловидность держит? Формулу мне давай, без министерских методичек!

Это был строгий экзамен на профессиональную состоятельность. Я расправила плечи и разложила биохимический механизм:

— У «Богатыря» выражена защитная реакция на перегрев, в том числе синтез белков теплового шока Хсп-70. Они помогают клеткам сохранять работу белков при стрессе. Но зерно наливается еще и благодаря воде: корни достают влагу из глубоких слоев. В прошлогодних анализах стекловидность девяносто четыре процента. После этой жары проверим заново.

Дед Матвей крякнул в седые усы и коротко переглянулся с Ярославом:

— Ишь ты… Без запинки отчеканила, будто в учебник глядела. А теперь правду скажи, дочка: по чьей указке тебя к нам прислали? Сколько тебе Штерн из «Агро-Глобал Хима» пообещал за отказной акт? Они три года наши семена со свету сжить пытаются.

Кровь бросилась мне в лицо от незаслуженной пощечины. Я резко выпрямилась, глядя старику прямо в глаза:

— Мой отец, Андрей Ракитин, тридцать лет комбайнером на алтайской целине отпахал! За штурвалом «Нивы» в уборочную с инфарктом лег, прямо на хлебном поле! Я памятью отца не торгую, Матвей Захарович! И сюда приехала не за подачками, а затем, чтобы наш русский хлеб чужие дельцы не смели называть некондицией!

В тишине веранды звенело гудение самовара. Суровое лицо деда дрогнуло, жесткие морщины разгладились, а в уголках выцветших глаз блеснули слезы. Он с размаху опустил тяжелую ладонь на дубовую столешницу так, что звякнули ложки: