- -
- 100%
- +
Он просил помощи.
И она его увидела.
— Ты здесь? — спросила Лиза шёпотом. — Ты можешь меня слышать?
Тишина.
— Я не боюсь, — соврала она. — Ну, почти не боюсь. Покажись ещё раз. Пожалуйста.
Ничего.
Лиза вздохнула, закрыла глаза и приказала себе успокоиться. В конце концов, если призрак хотел ей навредить, он бы уже давно это сделал. А он только двигал предметы и пугал её появлением. Может, это какой-то способ общения? Может, он тоже боится?
Эта мысль показалась ей странной, но почему-то успокоила.
Она лежала в темноте и постепенно дыхание выровнялось, сердце перестало биться как бешеное. Усталость взяла своё, и Лиза провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на чёрную яму.
***
Утро наступило внезапно — с солнечным светом, пробивающимся сквозь щели в шторах, с шумом машин за окном, с обычной, нормальной реальностью.
Лиза открыла глаза и уставилась в потолок. Несколько секунд она просто лежала, наслаждаясь тем, что не надо никуда вставать. А потом вчерашняя ночь обрушилась на неё воспоминанием.
Она резко села, чуть не свалившись с дивана.
Свет в комнате горел. То есть лампочка под потолком горела ровным жёлтым светом. Лиза перевела взгляд на выключатель — он был в положении «вкл». Она щёлкнула им несколько раз — свет замигал, но работал.
— Странно, — сказала она вслух. — Вчера же не горел.
Она вскочила и побежала на кухню. Щёлкнула выключателем там — свет зажёгся мгновенно. Всё работало. Как будто и не было ночного отключения.
Лиза замерла посреди кухни, глядя на окно. При дневном свете оно выглядело обычно — обычное стекло, обычный вид на серые девятиэтажки, обычное утро. Никаких призраков, никаких отражений.
— Приснилось, — выдохнула Лиза с облегчением. — Точно приснилось. Ночь, темнота, стресс — вот и приснился кошмар.
Она прошла в ванную, умылась холодной водой, почистила зубы. Посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела бледная девушка с синяками под глазами и встрепанными волосами. Обычная. Нормальная. Не сумасшедшая.
— Конечно, приснилось, — сказала она отражению. — Призраков не бывает.
Она сварила кофе, сделала бутерброд и села завтракать, стараясь не смотреть на окно. Мысли постепенно успокаивались. Ночь — страшно. День — всё видится иначе. Вчера она переутомилась, перенервничала из-за этих дурацких карандашей, вот мозг и выдал галлюцинацию. С кем не бывает.
Но где-то в глубине души занозой сидело сомнение. Слишком реальным было то отражение. Слишком отчётливым. Слишком... живым.
Лиза допила кофе, убрала посуду и вернулась в комнату. Взяла блокнот, открыла на чистой странице и записала:
«Ночь с воскресенья на понедельник. Около 3 часов ночи. В отражении кухонного окна увидела мужчину. Выглядел как человек из прошлого — камзол, сапоги, длинные волосы. Примерно 30 лет. Красивое лицо, растерянный взгляд. Исчез через несколько секунд. Утром свет работает, никаких следов. Вероятно, сон/галлюцинация на фоне стресса».
Она перечитала написанное и вдруг поймала себя на том, что описывает его как реального человека, а не как плод воображения. «Красивое лицо» — зачем ей записывать это, если это был просто сон?
Лиза захлопнула блокнот и отложила в сторону.
— Хватит, — сказала она себе. — Надо работать. У тебя заказ на следующую книгу, надо делать наброски. Реальность — вот она, в холстах и красках. А призраки — это для детей.
Она достала новый холст, натянула его на подрамник, загрунтовала. Механическая работа успокаивала. Руки делали своё дело, а мысли потихоньку укладывались в нормальное русло.
День прошёл в работе. Лиза делала наброски для новой обложки — на этот раз фэнтези, с драконами и замками. Она рисовала замки, а перед глазами то и дело всплывал тот камзол, те сапоги. Похоже на средневековье, да? Или на семнадцатый век? Она плохо разбиралась в истории костюма, но точно знала, что в наши так не одеваются.
К вечеру она устала так, что еле доползла до кухни. Сварила пельмени — последние из запасов, завтра надо будет сходить в магазин — и съела их, глядя в телефон. Настя написала: «Ну как там твой барабашка?»
Лиза ответила: «Нормально. Спокойно. Наверное, выходной».
Настя прислала смеющийся смайлик и эмодзи с привидением.
Лиза улыбнулась и отложила телефон. Вечер вступал в свои права. За окном темнело. Она включила свет во всей квартире — на всякий случай — и устроилась на диване с книгой. Читать не особо хотелось, но надо было чем-то занять мозг, чтобы не думать о вчерашнем.
Часы показывали десять, когда она начала клевать носом. Книга выпадала из рук, глаза слипались. Лиза решила, что ляжет пораньше — выспится за все бессонные ночи.
Она выключила свет в комнате, оставив только ночник в коридоре, забралась под одеяло и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей — про заказ, про драконов, про камзол, про растерянный взгляд.
— Спи, — приказала она себе. — Завтра новый день.
Она уснула быстро, провалившись в сон, как в тёплую воду.
И приснился ей он.
Тот самый мужчина. Теперь она видела его не в отражении, а прямо перед собой. Он стоял в её комнате, возле окна, и смотрел на неё. При свете луны (сегодня она пробивалась сквозь тучи) Лиза разглядела его лучше. Тёмные волосы, перехваченные кожаным шнурком. Глаза — серые или голубые, в темноте не разобрать. Бледная кожа. Тонкие, почти аристократические черты лица.
На нём был тот же камзол, что и в прошлый раз. И сапоги. И белая рубашка, виднеющаяся в вырезе.
— Кто ты? — спросила Лиза во сне.
Он открыл рот, но звука не было. Он явно пытался что-то сказать, но слова не проходили сквозь невидимую преграду. На лице отразилось отчаяние.
— Я не слышу тебя, — сказала Лиза. — Попробуй ещё раз.
Он шагнул к ней. Протянул руку. Его пальцы коснулись её лица — и Лиза почувствовала прикосновение. Холодное, лёгкое, почти невесомое. Как дуновение ветра. Как крыло бабочки.
А потом он исчез.
Лиза проснулась.
В комнате было темно. Часы показывали три ночи. Сердце колотилось, как после пробежки. Она села на диване, обхватила колени руками и уставилась в пустоту.
— Это был сон, — прошептала она. — Просто сон.
Но на щеке всё ещё чувствовалось то прикосновение. Холодное, лёгкое, настоящее.
Лиза потрогала щеку рукой — тёплая, обычная. Никаких следов.
Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. Спать больше не хотелось. В голове крутилось только одно: он пытался с ней заговорить. Он хотел что-то сказать. Но не мог.
— Что тебе нужно? — спросила Лиза в темноту. — Чего ты хочешь?
Тишина.
Она вздохнула, перевернулась на бок и закрыла глаза. Сон не шёл. Тогда она встала, включила свет, взяла блокнот и записала:
«Сон (или не сон?) в ночь на вторник. Видела его снова. Он пытался что-то сказать, но я не слышала. Дотронулся до моего лица — почувствовала холод. Ощущение реальное. Проснулась в 3 ночи».
Она посмотрела на запись и добавила внизу:
«Я не сумасшедшая. Это происходит на самом деле».
Посидела минуту, потом взяла ручку и приписала:
«Его зовут Фредерик. Откуда я это знаю? Я не знаю. Просто знаю. Фредерик».
Лиза захлопнула блокнот, выключила свет и легла обратно. Удивительно, но после этой записи она успокоилась. Будто дала чему-то имя — и это что-то стало менее страшным, более реальным, более... своим.
Она закрыла глаза и прошептала в темноту:
— Спокойной ночи, Фредерик. Если ты здесь... спи. Завтра поговорим.
И ей показалось, что в ответ где-то в углу комнаты чуть колыхнулась тьма. То ли ветер, то ли дыхание, то ли согласие.
Лиза уснула и на этот раз спала без снов до самого утра.
Утром её разбудил солнечный свет. Часы показывали десять. За окном — редкое для уральской осени солнце. Лиза потянулась, встала и первым делом подошла к блокноту.
Открыла на последней записи.
«Его зовут Фредерик».
Она смотрела на эти слова и не могла объяснить, откуда они взялись. Во сне ей никто не представлялся. Она просто проснулась со знанием. Будто кто-то вложил это имя ей в голову.
— Фредерик, — произнесла Лиза вслух. — Красивое имя.
Она улыбнулась своим мыслям и пошла умываться.
Днём она работала, но то и дело ловила себя на том, что прислушивается. Тишина. Никаких движений, никаких знаков. Даже предметы лежали на своих местах. Ластик — в стаканчике. Ключи — на крючке. Всё обычно.
— Ты обиделся, что ли? — спросила Лиза пустоту. — Или боишься?
Ответа не было.
К вечеру она начала волноваться. А вдруг вчерашнее было последним разом? Вдруг он ушёл навсегда? Вдруг она его спугнула?
Эта мысль оказалась неожиданно болезненной. Лиза поймала себя на том, что ждёт вечера, ждёт темноты, ждёт новой встречи. Как свидания. Как чуда.
— Господи, я разговариваю с призраком и жду, когда он появится, — сказала она своему отражению в ванной. — Моя жизнь определённо свернула не туда.
Но ничего не могла с собой поделать.
Вечером она нарочно не включила свет в комнате, оставив только тусклый ночник в коридоре. Села на диван, поджав ноги, и стала ждать.
Часы тикали. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Ничего.
Лиза начала клевать носом. Усталость брала своё. Она уже собралась ложиться, когда вдруг воздух в комнате изменился.
Лиза замерла.
Она не видела его. Но чувствовала. То самое присутствие — лёгкое, холодное, внимательное.
— Ты здесь, — сказала она шёпотом. — Я знаю. Я не боюсь. Покажись, пожалуйста.
Тишина.
— Фредерик.
Имя прозвучало в тишине, как пароль. Как приглашение.
И в тот же момент в тёмном стекле окна проявилось отражение.
Он стоял там же, где и в прошлый раз — позади неё, но в отражении. Смотрел на неё. В этот раз в его взгляде не было растерянности. Только надежда.
Лиза медленно, боясь спугнуть, повернула голову. В реальности за её спиной никого не было. Только в стекле.
— Я вижу тебя, — сказала она. — Я знаю твоё имя. Фредерик.
Он кивнул. Медленно, отчётливо.
И впервые Лиза увидела, как его губы шевельнулись. Беззвучно. Но она поняла.
Он сказал: «Спасибо».
Лиза улыбнулась. Сквозь страх, сквозь нереальность происходящего, сквозь всё — она улыбнулась.
— Расскажи мне, — попросила она. — Кто ты? Откуда? Что тебе нужно?
Фредерик открыл рот, чтобы ответить. Но в этот момент за стеной у соседей что-то грохнуло — видимо, упала кастрюля. Звук был такой внезапный и громкий, что Лиза вздрогнула и обернулась на шум.
А когда снова посмотрела в окно — там было пусто.
Только чёрное стекло и её собственное испуганное отражение.
— Нет, — выдохнула Лиза. — Пожалуйста, вернись.
Но он не вернулся.
Она просидела до трёх ночи, вглядываясь в темноту, но он больше не появился. То ли испугался шума, то ли не мог больше, то ли просто устал.
Под утро Лиза легла спать, но перед этим записала в блокнот:
«Он вернулся. В отражении окна. Кивнул, когда я назвала его имя. Пытался что-то сказать, но соседи спугнули. Он реален. Он существует. И он знает, что я его вижу».
Она закрыла блокнот и посмотрела в сторону окна.
— Я не сдамся, Фредерик, — сказала она. — Я помогу тебе. Чем смогу.
Тишина была ей ответом. Но в этой тишине уже не было пустоты. Было ожидание.
Глава 4
Он не помнил, как умер.
Это было странное ощущение — знать, что тебя больше нет, но при этом продолжать думать, чувствовать, наблюдать. Словно кто-то перевернул песочные часы, и весь его мир, вся его жизнь просыпались сквозь узкое горлышко в какую-то другую реальность, а он сам застрял где-то посередине.
Последнее, что осталось в памяти — битва.
Фредерик помнил запах дыма и конского пота. Помнил лязг металла и крики раненых. Помнил, как клинок врага скользнул по его собственной стали, высекая искры. Помнил, как закричал кто-то сзади — кажется, Гуннар, его оруженосец, мальчишка, которого он взял в услужение всего полгода назад.
А потом была вспышка.
Не та, что бывает от удара молнии или от взрыва боевого артефакта. Нет, совсем другая. Белая, тихая, всепоглощающая. Она пришла ниоткуда и заполнила собой всё — небо, землю, воздух, его самого. Фредерик помнил, как в тот миг подумал: «Вот оно. Конец». И не почувствовал страха. Только удивление.
А потом — тьма.
Пустота.
Ничего.
Сколько это длилось — он не знал. Мгновение? Час? Вечность? Времени не существовало. Было только чёрное ничто, в котором он парил, не имея ни тела, ни мыслей, ни чувств.
А потом что-то щёлкнуло.
Он открыл глаза.
И понял, что стоит посреди комнаты, которой никогда раньше не видел.
Первое, что поразило его — свет. Он лился отовсюду. С потолка, где горела какая-то странная круглая лампа, излучавшая ровный жёлтый свет. Из окна, за которым виднелись огромные, неестественно высокие здания. Из маленькой коробочки на столе, которая светилась голубоватым и издавала тихий гул.
Фредерик зажмурился и потёр глаза рукой. Рука была на месте. Тело было на месте. Он чувствовал свои пальцы, свои ноги, своё лицо. Но что-то было не так. Что-то неуловимо изменилось.
Он опустил глаза и осмотрел себя. Та же одежда, что была на нём в битве — кожаный камзол, под ним льняная рубашка, высокие сапоги. Меч... где меч? Он машинально потянулся к поясу, но ножны были пусты. Меч пропал. Осталась только пустая кожаная петля.
Фредерик перевёл взгляд на комнату. Маленькое помещение, загромождённое странными предметами. У стены стоял диван, обитый тканью с цветочным узором. Рядом — столик на низких ножках, заваленный бумагами, книгами и той самой светящейся коробочкой. На полу валялись какие-то тюбики, кисти, банки с водой. В углу возвышался деревянный станок с натянутым холстом, на котором кто-то рисовал девушку на качелях.
Рисовал.
Фредерик подошёл ближе и замер. Картина была не закончена, но уже жила своей жизнью. Краски — таких ярких, таких сочных красок он не видел никогда в жизни. У них дома художники пользовались минеральными пигментами, замешанными на яичном желтке или льняном масле. Цвета получались приглушёнными, естественными, благородными. А здесь... здесь краски горели, светились, кричали.
Он протянул руку, чтобы коснуться холста, и его пальцы прошли сквозь материю.
Фредерик отдёрнул руку и уставился на неё. Пальцы были целы. Он видел их, чувствовал их, мог сжать в кулак. Но холста они не коснулись. Прошли сквозь него, как сквозь туман.
— Что за... — прошептал он.
Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Фредерик откашлялся, попробовал снова:
— Есть кто?
Тишина.
Он обошёл комнату, стараясь не задеть предметы — хотя, судя по всему, задеть их он всё равно не мог. Протянул руку к светящейся коробочке — пальцы прошли сквозь неё, и коробочка даже не дрогнула. Попробовал взять со стола книгу — бесполезно. Рука проходила сквозь предметы, как сквозь дым.
— Я умер, — сказал Фредерик вслух. — Я точно умер. Я призрак.
Эта мысль не вызвала у него страха. Скорее странное, отстранённое любопытство. Он читал в детстве сказки про призраков, которые бродят по замкам и пугают живых. Но тогда он думал, что это выдумки для малолетних детей. Оказывается, нет.
Он подошёл к окну и выглянул наружу.
И замер.
То, что он увидел, не укладывалось в голове.
Высоченные здания — выше, чем самые высокие башни королевского замка — тянулись в небо, насколько хватало глаз. Они были серыми, мрачными, с бесчисленными рядами одинаковых окон. Между ними бежали дороги, по которым двигались странные повозки — без лошадей, без быков, без какой-либо видимой тягловой силы. Они издавали низкий гул и время от времени рычали, как дикие звери.
По узким дорожкам между зданиями ходили люди. Их было много, невероятно много. Они двигались быстро, почти бежали, глядя себе под ноги или в маленькие светящиеся пластины, которые держали в руках. Одежда на них была странная — короткие штаны у мужчин, у женщин — такие короткие платья, что Фредерик счёл это неприличным. Но никто, кажется, не обращал внимания.
Небо было серым, низким, чужим. Солнца не видно — только мутный свет за облаками. Пахло дымом, но не тем, от костров, а каким-то едким, химическим.
— Где я? — прошептал Фредерик.
Ответа не было.
Он попытался выйти из комнаты. Прошёл сквозь стену — и оказался в другом помещении, маленьком и тесном. Там стоял белый ящик, из которого лилась вода, и ещё один ящик, на который можно было сесть. Странное место. Он двинулся дальше, сквозь следующую стену — и вдруг наткнулся на невидимую преграду.
Дальше коридора он пройти не мог.
Фредерик попытался ещё раз — та же стена. Не физическая, но ощутимая. Она не пускала его дальше порога квартиры. Он обошёл все стены, все углы — везде одно и то же. Квартира была его тюрьмой. Или убежищем. Он не знал.
Вернулся в комнату, сел на пол (прошёл сквозь него и оказался на метр ниже, пришлось подниматься) и попытался собраться с мыслями.
Итак. Он умер. Это факт. Последнее, что он помнит — битва, вспышка, тьма. Значит, скорее всего, его убили. Кто? Он не знал. В той схватке было много врагов, и исход битвы висел на волоске. Может, его сразил тот рыцарь в чёрных доспехах, с которым они сошлись в самом начале. А может, кто-то ударил в спину — такое случалось.
Но почему он здесь? В этом странном мире с гудящими повозками и ярким светом в окнах?
Фредерик попытался вспомнить, что говорят жрецы о загробной жизни. Души умерших отправляются в Чертоги Предков, где пируют и сражаются вечно в ожидании последней битвы. Но это — явно не Чертоги. Там не может быть таких серых зданий и таких странных, суетливых людей.
Может, это наказание? Может, он совершил при жизни что-то, за что боги отправили его в это странное место?
Но что? Он не был святым, но и грехов великих за ним не водилось. Сражался за короля, защищал слабых, платил налоги, чтил предков. Обычная жизнь воина. Ничего такого, за что стоило бы отправлять душу в такое... недоразумение.
Фредерик сидел на полу (вернее, над полом, паря в сантиметре от него) и пытался осмыслить происходящее. Время шло. Он не знал, сколько — часов у него не было, да и солнца за окном не видно. Свет за окном то становился ярче, то тускнел, но Фредерик не мог понять, день сейчас или ночь.
А потом он впервые увидел ЕЁ.
Дверь в квартиру открылась, и вошла девушка.
Фредерик вскочил и отступил в угол, вжимаясь в стену (и частично проваливаясь в неё). Девушка была молодая, лет двадцати с небольшим. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Русые волосы стянуты в небрежный пучок. Одет... как же это называется? Штаны из мягкой ткани и свободная рубашка с каким-то чудным рисунком.
Она вошла, бросила сумку на пол и устало опустилась на диван. Фредерик смотрел на неё во все глаза.
Она живая. Настоящая. Он видел, как она дышит, как моргает, как шевелит пальцами. От неё исходило тепло — странное, почти осязаемое тепло жизни, которого он был лишён.
И ещё — она была одна.
Девушка посидела немного, потом встала и пошла на кухню. Фредерик последовал за ней, стараясь держаться в тени (хотя, как он быстро понял, призракам тени не нужны — его всё равно никто не видит).
На кухне девушка открыла большой белый ящик и достала оттуда какие-то свёртки. Фредерик с интересом наблюдал, как она разогревает еду в другом ящике, который издавал тепло и тихо гудел. Потом она села за стол и начала есть, глядя в ту самую светящуюся коробочку, которую он видел в комнате.
Странные обычаи. У них дома во время трапезы полагалось смотреть на тех, с кем разделяешь еду, или в крайнем случае в окно. А она смотрела в коробочку и иногда водила по ней пальцем, и там что-то менялось.
Фредерик стоял в углу кухни и просто смотрел на неё.
Она была красива. Не той яркой, бросающейся в глаза красотой, которую он видел при дворе — нарумяненные дамы в пышных платьях, с высокими причёсками и жеманными улыбками. Нет, она была красива по-другому. Тихой, усталой, настоящей красотой. Как цветок, который растёт в тени и всё равно тянется к свету.
Он смотрел, как она жуёт, как хмурится, глядя в коробочку, как поправляет выбившуюся прядь волос. И вдруг почувствовал что-то странное. Что-то, чему не мог подобрать названия.
Тоску.
Он тосковал по жизни. По теплу. По возможности просто сидеть за столом и есть хлеб, запивая его водой. По ощущению ветра на лице и травы под ногами.
А она всё это имела. И даже не ценила.
Девушка доела, вымыла посуду (Фредерик с интересом наблюдал, как из отверстия в стене течёт вода — ещё одно чудо этого мира) и ушла в комнату. Там она села за тот самый станок с холстом и начала рисовать.
Фредерик замер.
Он никогда не видел, как рождаются картины. У них дома художники работали в своих мастерских, куда посторонним вход был заказан. А тут он мог наблюдать всё таинство от начала до конца.
Девушка смешивала краски на дощечке, макала в них кисть и наносила на холст тонкие, почти невесомые мазки. Постепенно из хаоса цветов проступало лицо — то самое, с качелей. Оно становилось всё более живым, более тёплым.
Фредерик стоял за её спиной и смотрел, заворожённый. Ему казалось, что он видит магию. Настоящую магию творения.
Иногда девушка останавливалась, откидывалась на спинку стула и долго смотрела на свою работу, склонив голову набок. Иногда она вставала, отходила на шаг, щурилась, возвращалась. Иногда она просто сидела и смотрела в окно, и тогда лицо её становилось таким грустным, что у Фредерика щемило в груди.
— Кто ты? — прошептал он. — Почему ты такая печальная?
Она, конечно, не услышала.
Прошли часы. Девушка рисовала почти не останавливаясь, только иногда пила воду из кружки. Свет за окном погас, стало темно. Она включила свет в комнате — тот самый, круглый, на потолке — и продолжала работать.
Фредерик устал. Он не знал, могут ли призраки уставать, но чувствовал странную опустошённость. Он отошёл в угол комнаты, сел на пол (опять провалился, поднялся, пристроился на краешке дивана — и на этот раз не провалился, смог удержаться) и просто смотрел на неё.
Наконец, далеко за полночь (Фредерик научился примерно определять время по тому, как темно за окном), девушка отложила кисти и поплелась в ванную. Фредерик деликатно отвернулся, когда она начала раздеваться — воспитание не позволяло подглядывать за дамой.
Потом она легла спать, и в комнате стало тихо.
Фредерик сидел на диване, глядя на спящую девушку. При свете ночника он мог разглядеть черты её лица — расслабленные, чуть детские во сне. Она что-то бормотала, ворочалась, вздыхала.
И вдруг — резко села, распахнув глаза.
Фредерик замер. Неужели видит?
Она смотрела прямо на него.
Сердце (если у призраков есть сердце) пропустило удар. Фредерик вжался в спинку дивана, боясь шелохнуться. Девушка смотрела несколько секунд, потом вздохнула и легла обратно. Не видит. Просто почудилось спросонья.
Фредерик выдохнул.
И в этот момент его осенило.
Он здесь не просто так. Он привязан к этому месту. К этой квартире. К этой девушке. Но почему?
Он начал перебирать в памяти всё, что знал о призраках. В его мире о них ходили легенды. Говорили, что души умерших остаются среди живых, если у них есть незаконченное дело. Или если они были привязаны к какому-то месту при жизни. Или если их убили предательски, и они жаждут мести.
Но у Фредерика не было незаконченных дел в этом мире. Он вообще здесь никогда не был. Не мог быть. Это какое-то другое место, другая реальность, другой мир.