Любовь зла, или Как нафеячить по-крупному
- -
- 100%
- +
Он хрустнул шоколадной головой.
— Нет. Я смотрю на этот отчёт, на эти… Эти циферки, — он ткнул пухлым пальцем в столбец «Коэффициент абсурдности», — и вижу не проблему, а потенциал.
Кельвин почувствовал, как у него внутри что-то похолодело и заскрипело, словно шестерёнки в его калькуляторе попытались провернуться на морозе.
— Потенциал, — повторил он без интонации.
— Ну конечно! — Пухлик оживился. — Посмотрите: каждый её «провал» — это не просто разрушение. Это создание новой… э-э-э… сущности! Говорящие растения! Профсоюзное тесто! Интеллектуальные совы! Это же инновации на грани абсурда! Может, мы просто не умеем этим распорядиться?
— Мы умеем этим распорядиться. Мы умеем подсчитывать стоимость ликвидации последствий этих «инноваций», — холодно сказал Кельвин. — А также компенсации пострадавшим, судебные издержки и падение репутации Гильдии. Эффективность деятельности субъекта стремится к отрицательной бесконечности.
— Именно! — воскликнул Пухлик, как будто Кельвин сказал нечто гениальное. — Она вышла за рамки обычного непрофессионализма. Это уже системное явление. И бороться с системным явлением старыми методами — это как пытаться вычерпать магический водопад ситом! Надо мыслить шире.
Он встал и начал расхаживать по кабинету, наступая на разбросанные бумаги.
— Вы, Кельвин, лучший аудитор. Вы видите все риски, все изъяны. Вы — живое воплощение принципа «предупреждён — значит вооружён сметой». Но что, если ваше оружие направить не на констатацию, а на упреждающий удар?
Кельвин молчал. Молчание было его лучшей тактикой, когда начальник начинал «мыслить шире». Обычно это предвещало нечто ужасное.
— Я прочитал ваш план, — продолжил Пухлик, останавливаясь перед ним. — «Зафиксировать, оценить, ликвидировать». Твёрдо. Чётко. Без души. А что, если пойти от обратного? Не ликвидировать последствия, а предотвращать их? Не оценивать ущерб, а курировать процесс, чтобы ущерба не было?
Слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как растопленная карамель.
— Курировать, — наконец произнёс Кельвин. Каждую букву он выговорил так, будто это был осколок стекла.
— Да-да-да! — Пухлик захлопал в ладоши. — Вы становитесь её персональным наставником! Контролёром! Тренером по безопасности! Вы будете рядом. Вы будете направлять этот бурный, неконтролируемый поток магии в… Ну, допустим, в небольшое, но безопасное русло. Или хотя бы в русло с укреплёнными берегами и страховым полисом!
В голове Кельвина пронеслись образы. Он, в своём безупречном костюме, пытающийся объяснить фее-катастрофе основы логики. Он, заполняющий акты, в то время как вокруг взрываются котлы и оживают предметы гардероба. Он, вынужденный не просто считать последствия катастрофы, а находиться в её эпицентре. Это было хуже, чем любая ересь. Это было насилие над самой его сущностью.
— Сэр, — голос Кельвина звучал металлически, — это неэффективно с точки зрения распределения ресурсов. Моя часовая ставка как старшего аудитора в четыре раза превышает потенциальную доходность субъекта, даже в гипотетическом случае её исправления. Проще и дешевле записать её в статью расходов как «непредвиденные убытки» и списать.
— А! — Пухлик поднял палец. Именно этого момента он, кажется, и ждал. — Вот мы и подошли к сути. «Списать». Легко сказать. Но, видите ли, у нас в этом квартале уже есть несколько таких «непредвиденных убытков». Один маг устроил потоп в архиве, пытаясь вызвать дождь для полива кактуса. Другая волшебница случайно отправила в прошлое половину бухгалтерии, и они теперь требуют доплаты за работу в «исторически напряжённых условиях». Бюджет трещит! Нам нужно не списывать, а оптимизировать!
Он снова подошёл к столу и легонько хлопнул по отчёту Кельвина.
— Вы — наша оптимизация, Торн. Ваша задача — либо исправить эту фею, превратив её из убытка в скромный актив. Либо… — здесь голос Пухлика стал деловым и неожиданно твёрдым, — предоставить мне неопровержимые, идеально составленные доказательства того, что это невозможно. Чтобы я мог записать её не просто как «убыток», а как «обоснованный, документально подтверждённый, стратегически неизбежный убыток». С гербовой печатью и вашей подписью. Понимаете разницу?
Кельвин понял. Понял прекрасно. Если он просто откажется, его сочтут некомандным игроком. Если он согласится и потерпит неудачу, вина ляжет на него («давали вам лучшего специалиста, и даже он не справился!»). А если он предоставит железобетонное досье о безнадёжности случая — тогда списание пройдёт гладко, и Пухлик останется чист перед вышестоящим советом. Его, Кельвина, использовали как живой штамп для одобрения неприятного решения. И заставили для этого нянчиться с живой катастрофой.
Ярость, которую Кельвин научился замораживать и прессовать в аккуратные блоки где-то в районе солнечного сплетения, дала трещину. По ней поползли белые горячие нити. Он чувствовал, как кровь стучит в висках в чётком, яростном ритме. Это было не просто несправедливо. Это было иррационально. Это нарушало все принципы эффективного управления.
— Вы хотите, чтобы я воспитал катастрофу, — сказал он сквозь зубы.
— Я хочу, чтобы вы попробовали, — поправил его Пухлик, снова садясь и доставая новую конфету. — А если не получится, чтобы у меня были идеальные бумаги для списания. Все в выигрыше! Ну, кроме, возможно, самой феи. Но это уже детали.
Он улыбнулся своей всепрощающей, сахарной улыбкой.
— Итак, Кельвин? Вы — наш последний и лучший аргумент. Идёте на передовую борьбы с… э-э-э… творческой магической самодеятельностью? Или предпочитаете остаться здесь и считать убытки от других, менее масштабных катастроф?
Это был не выбор. Это была ловушка с двумя выходами, оба из которых вели в ад. Но один ад был знакомым — ад скучных отчётов о мелких происшествиях. Другой — новым, пахнущим жжёными крыльями и неконтролируемыми побочными эффектами.
Кельвин сделал глубокий вдох. Он представил, как воздух проходит через лёгкие, очищается от сладкой пыли кабинета Пухлика и организуется в стройные ряды молекул, готовых к работе.
— Когда начинать? — спросил он, и его голос был ровным и холодным, как лезвие гильотины.
— Завтра! С полудня! — обрадовался Пухлик. — Я уже отправил ей уведомление о вашем визите в качестве куратора. Удачи, Кельвин! И помните: детали — это всё. Записывайте каждую мелочь. Особенно смешную. У нас тут отчётность по ЧС должна быть, но и премия за самые курьёзные случаи тоже есть!
Кельвин развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Он прошёл по коридору, мимо рядов дверей с табличками «Анализ», «Контроль», «Сверка». Его шаги отдавались чёткими, ясными ударами, но внутри бушевала тихая, идеально структурированная буря.
Он вернулся в свой кабинет №304. Сел за стол. Взял свой безупречный карандаш. На чистом листе он вывел заголовок:
«ПРОТОКОЛ №1. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С СУБЪЕКТОМ «ЛИСТОВЕРТ Т.» В РАМКАХ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ «КУРАЦИЯ»».
Пункт первый он написал быстро:
«1. Цель: Собрать исчерпывающие доказательства полной профессиональной непригодности и экономической нецелесообразности дальнейшей деятельности субъекта.»
Он поставил точку. Точка получилась такой жирной, что чуть не продырявила бумагу.
«Хорошо, мисс Листоверт, — подумал он, глядя в пустоту перед собой, где уже мерещились летающие предметы и слышались нелепые заклинания. — Вы хотите творить хаос? Я дам вам хаос. Хаос документированных нарушений, подписанных показаний и экономических расчётов. Посмотрим, что окажется сильнее: ваша непредсказуемая магия или моя предсказуемая, неумолимая логика».
Он достал из ящика вторую пачку антистрессовых чёток. На всякий случай. Казалось, одних будет мало.
Глава 4
Полдень в Фейриленде выдался на редкость ясным, что само по себе было дурным предзнаменованием. Ясная погода располагала граждан к глупостям. Например, к тому, чтобы обратиться за помощью к Талии Листоверт.
Она стояла на главной площади «Пяти Фонтанов», которая сейчас была площадью Четырёх С половиной Фонтанов (пятый всё ещё митинговал за права водяных). Перед ней на каменной скамейке лежала груда блестящего, но явно неживого металла — механическая утка гнома Грюнди. Грюнди, маленький, бородатый и вечно чем-то недовольный, тыкал в неё пальцем.
— Она не крякает! Она не ходит! Она не ест ржавые гвозди! — бубнил он. — Я купил её для внука! А теперь он плачет! А когда он плачет, у меня на заводе падает производительность! Это экономический ущерб!
Талия кивала, стараясь выглядеть сочувствующе и профессионально. Из кармана её лёгкого платья торчал свёрнутый в трубочку свиток — уведомление о визите аудитора. Мысль о нём заставляла её крылья подрагивать мелкой, предательской дрожью. Она обязана была сегодня всё сделать идеально. Никаких сов. Никаких говорящих растений. Только чистая, простая магия оживления механизма. Утка — это же просто, правда?
— Не волнуйтесь, мастер Грюнди, — сказала она с наигранной бодростью. — Я сосредоточусь на сути: душа механики, дух шестерёнок и радость кряканья. Всё будет в лучшем виде.
Она закрыла глаза, отбросив образ надвигающегося Кельвина Торна. Она представила утку. Не просто металлическую, а живую, весёлую, с блестящими глазами-стёклышками. Она почувствовала, как магия потекла из кончиков её пальцев — тёплая, игривая, готовая к чуду. И в этот самый момент…
«КУРЛЫ-КУ!»
Резкий, пронзительный звук сорвал её концентрацию. Это была не утка. Это был почтовый голубь-надзиратель, который, пролетая над площадью, решил объявить о начале обеденного перерыва. Талия вздрогнула, её магия дёрнулась, как споткнувшаяся лошадь, и вместо аккуратного ручейка хлынула широким, неконтролируемым потоком. И пошла не туда.
Магическая волна проскочила мимо металлической груды на скамейке, попёрлась через мостовую и с размаху врезалась в объект, который был большим, неподвижным и воплощавшим собой идею вечной памяти: гранитный памятник Павшим Героям Войны с Тенями.
Памятник был массивным. Суровым. Изображал троих воинов — эльфа, человека и гнома — спинами друг к другу, готовых к круговой обороне. И вот этот монумент, веками стоявший в благоговейной тишине, вдруг дрогнул.
Тишину на площади разорвало громкое, каменное «скр-р-рииип».
Все замерли. Торговцы, разносчики, гуляющие феи. Даже голубь-надзиратель сел на карниз и уставился.
Памятник качнулся. Гранитные сапоги героев оторвались от постамента. Грубая каменная глыба, изображавшая тело гнома, выпустила облако пыли и издала звук.
Не героический клич. Не стон павшего воина.
— КРЯ-КРЯ!
Звук был низким, гулким, как если бы крякала целая пещера. Памятник сделал неуклюжий шаг вперёд, заскрипев всеми своими каменными суставами. Каменные головы повернулись (скрежет был ужасающий) и уставились пустыми глазницами на Талию.
— ХЛЕБА! — прогремел голос, исходивший, казалось, из самого сердца монумента. Это был не вопрос. Это был ультиматум, достойный военачальника. — ДАЙТЕ ГЕРОЯМ ХЛЕБА! ПРЕЖДЕ ВСЕГО ХЛЕБА!
На площади воцарилась мёртвая тишина. Потом гном Грюнди тихо спросил:
— А… А моя утка?
Талия могла только беспомощно смотреть, как гранитный монумент делает ещё один шаг, оставляя на древней брусчатке глубокую трещину. Один из каменных мечей, поднятый в вечном приветствии, дрогнул и указал на лоток булочника.
— ХЛЕБ! — повторил памятник, и в его каменном «голосе» послышались нотки лёгкой истерики.
Именно в этот момент на площадь, словно материализовавшись из самого воздуха тени и недовольства, вышел Кельвин Торн.
Он прибыл ровно в полдень. И застал именно ту картину, которую, судя по его досье, и ожидал: хаос, разрушение и свою новую «подопечную» в центре этого шторма.
Мужчина не спешил. Его шаги были отмеренными и чёткими. Серый костюм сидел безупречно. В одной руке он держал кожаную папку, в другой — карандаш. Его лицо было каменным. Каменнее, чем у ожившего памятника.
Он подошёл к Талии, которая замерла, как кролик перед удавом с галстуком.
— Мисс Листоверт, — произнёс он голосом, который мог бы заморозить лаву. — Предполагаю, что это — ваш текущий проект?
— Я… это… он… — Талия жестом показала на памятник, который теперь неуклюже ковылял к испуганному булочнику.
— Кря-кря! Хлеба! — напомнил о себе монумент, и каменная рука схватила целую плетёнку багетов.
Кельвин, не моргнув глазом, проследил за этим действием. Затем открыл папку, вытащил бланк с уже напечатанным заголовком «АКТ о причинении ущерба объекту муниципальной инфраструктуры (форма МИ-7/Г)» и начал заполнять его с леденящей душу эффективностью:
«Дата и время: (он сверился с карманными часами) 12:04.
Объект ущерба: Памятник «Павшим Героям» (кат. охраны «А», историческая ценность — бесценно/очень дорого).
Характер повреждений: Несанкционированная анимация гранитной конструкции с элементами вандализма (присвоение хлебобулочных изделий), нарушение целостности фундамента, нанесение трещин брусчатке (прибл. 2.3 кв.м).
Причина: Нецелевое применение магии оживления (предположительно, уровень 3) феей Т. Листоверт.
Свидетели: (он окинул взглядом площадь) Много.»
Он поднял голову и посмотрел на Талию.
— Коэффициент абсурдности события?
Она растерянно моргнула.
— Я не считала.
— Ясно, — Кельвин поставил в графе цифру «8». И добавил от руки: «С тенденцией к росту. Объект демонстрирует признаки пищевой агрессии».
В это время памятник, сломав прилавок, добрался до кадки с квасом. Он задумчиво (скрип-скрип) посмотрел на неё, а затем попытался зачерпнуть жидкость каменной рукой. Квас разлился рекой.
— Добавляем: порча частного имущества (прилавок, квас), — монотонно проговорил Кельвин, делая пометку. — И вероятные гигиенические нарушения: использование памятника культурного наследия в качестве столового прибора.
— Вы просто будете это записывать? — взвизгнула Талия, придя в себя. — Помогите его остановить!
— Мой протокол действий, — отчеканил Кельвин, не отрываясь от бланка, — предусматривает сначала фиксацию факта, затем оценку, и только потом — разработку мер. Пункт 4.7. «Недопустимость импульсивного вмешательства, способного усугубить ущерб или исказить картину происшествия».
— Он может дойти до булочной «У Дроллы»! У неё свежий франжипан! — закричал кто-то из толпы.
Памятник, услышав волшебное слово «франжипан», развернулся (при этом задев и повалив фонарный столб) и двинулся в указанном направлении. Треск и звон бьющегося стекла добавили новые пункты в акт Кельвина.
Талия не выдержала. Она подбежала к памятнику, загораживая ему дорогу.
— Эй! Послушай! Ты же памятник! Памятник героям! Ты должен стоять с достоинством и помнить о подвигах!
Каменные головы наклонились к ней.
— ПОДВИГИ… ГОЛОДНЫ, — прогремело изнутри. — БИТВА… ИСТОЩАЕТ. ТРЕБУЕТСЯ… УГЛЕВОДНОЕ ВОСПОЛНЕНИЕ.
— Но ты же камень! — почти плакала Талия.
— МЕТАФОРИЧЕСКИЙ ГОЛОД, — с непоколебимой логикой ответил памятник и попытался обойти её.
Кельвин, закончив заполнять первую страницу акта и начав вторую (раздел «Динамика развития инцидента»), наконец, оторвал взгляд от бумаги. Он наблюдал, как фея пытается вести переговоры с ожившим наследием о метафорическом голоде. Это был идеальный пример полного отсутствия системного подхода.
— Мисс Листоверт, — позвал он её, не повышая голоса, но так, что его было слышно даже сквозь каменное кряканье. — Ваши методы неэффективны. Вы пытаетесь апеллировать к его патриотизму, в то время как объект демонстрирует базовые физиологические потребности, несмотря на отсутствие физиологии.
— А что вы предлагаете? — крикнула она в ответ, отпрыгивая от очередного каменного шага.
Кельвин закрыл папку, защёлкнул замок. Подошёл к гному Грюнди, который в ужасе прижал к груди детали своей несчастной утки.
— Мастер Грюнди. Ваш завод производит смазочные материалы высокой вязкости для горной техники?
— А… а? Да, «Гномье сало-супер»… — пробормотал гном.
— Имеется ли у вас пробная партия? Желательно с сильным охлаждающим эффектом.
Пять минут спустя памятник Павшим Героям, увлёкшийся поеданием витрины с пирожными, был облит с ног до головы двадцатью литрами густой, морозной смазки «Гномье сало-супер с ментолом». Он замер на месте, издав последнее, уже хриплое «кря…», и постепенно начал покрываться ледяной коркой. Его движение замедлилось, скрип прекратился, и через минуту он стоял, как и положено памятнику — неподвижно и с достоинством, хотя и покрытый блестящей слизью и крошками эклера.
Тишина снова воцарилась на площади. На этот раз облегчённая.
Кельвин вновь открыл папку. Дописал в акт:
«Меры по локализации: применено иммобилизующее вещество (смазка промышленная). Эффект достигнут. Требуется последующая очистка и реставрация (доп. смета).»
Затем он подошёл к Талии, которая стояла, опустив голову, с лепестком от пирожного в волосах.
— Первый урок, мисс Листоверт, — сказал он, и в его голосе звенел неумолимый металл. — Магия без анализа последствий — это не магия. Это акт вандализма с элементами фарса. Ущерб только по муниципальному имуществу, согласно предварительной оценке, — он посмотрел на свои записи, — составляет триста сорок пять крон и семьдесят два гроша. Не считая морального вреда, нанесённого исторической памяти и булочнице Дролле.
Он протянул ей копию акта.
— Ваша подпись здесь, здесь и здесь. Под пунктом «Признаю ответственность».
Талия посмотрела на акт, на застывший в смазке памятник, на плачущего гнома с разобранной уткой. Её крылья безвольно обвисли.
— А как же кураторство? — слабо спросила она. — Вы же должны были меня направлять?
— Я и направляю, — холодно ответил Кельвин, доставая из папки второй документ. — Направляю к осознанию масштабов проблемы. Это план наших следующих встреч. Завтра в восемь утра. Тема: «Основы целеполагания и анализ желаний клиента перед применением магии». Не опаздывать.
Он развернулся и сделал несколько шагов, затем обернулся.
— И мисс Листоверт…
— Да? — прошептала она.
— Принесите с собой губку. И ещё один экземпляр акта. На случай повторения. Я уверен, что понадобится.
И он ушёл, оставив её одну среди последствий её же магии, с папкой бумаг в руках и с ощущением, что её карьера, репутация и, возможно, рассудок только что были аккуратно задокументированы, оценены и подшиты в дело под грифом «Хроники тотального краха».
А памятник, покрытый смазкой, тихо сиял на солнце. Из-под ледяной корки доносилось едва слышное, сонное: «Кр-р-ря… хле-е-еба…» Но это уже мало кого волновало. Кроме Кельвина, который внёс это в примечания как «остаточные явления, подлежащие мониторингу».
Глава 5
Бардак, как известно, имеет свойство накапливаться по экспоненте. Залитый смазкой памятник был лишь вершиной айсберга. У подножия этого айсберга бушевал океан последствий, в котором Талия пыталась не утонуть.
Она металась вокруг окаменевшего (в прямом и переносном смысле) героя, пытаясь стереть с него хотя бы самые неприличные наплывы «Гномьего сала-супер». Гном Грюнди требовал компенсации за использованную без спроса смазку. Булочница Дролла, оценив ущерб своей витрине и запасам франжипана, начала составлять исковое заявление, попутно причитая, что «герои нынче не те, сплошное обжорство да вандализм». А горожане, забыв про страх, устроили импровизированную экскурсию, тыча пальцами и споря, на какого именно мифического слизняка стал похож памятник.
Именно в этот момент Талия вспомнила про своё «стабилизирующее зелье». Смесь лаванды, пыльцы лунного лотоса и щепотки праха феникса (ну, почти праха, больше похожего на пепел от сгоревшего счета за коммунальные услуги). Оно было предназначено для успокоения буйных магических колебаний. «Может, — подумала она с отчаянием, — оно снимет остаточную анимацию с камня?»
Она вытащила из кармана небольшой пузырёк с фиолетовой, искрящейся жидкостью. Не глядя, сорвала пробку зубами и, взобравшись на покрытый слизью постамент, выплеснула содержимое на каменную голову гнома-героя.
Зелье ударило по граниту с тихим шипением, подняв облачко разноцветного пара. И ровно в эту секунду Кельвин Торн, все же вернувшийся на всякий случай и закончивший предварительные расчёты ущерба для булочной, решил, что пора приступать к следующему пункту протокола: «Изъятие виновника для проведения первичного инструктажа».
Он резко шагнул вперёд, чтобы перехватить Талию, которая, по его мнению, собиралась нанести ещё больший ущерб. И попал под самый край цветного облака.
Тёплая, липкая капля зелья приземлилась ему прямо на подбородок. Ещё несколько брызг расцвели на его безупречно выглаженном галстуке.
— Мисс Листоверт! — рявкнул он, отскакивая назад и вытирая лицо платком. — Какое ещё несанкционированное вещество вы применяете? Это внесено в реестр магических реагентов? Имеется ли сертификат безопасности?
Талия замерла на постаменте с пустым пузырьком в руке, глядя на него широко раскрытыми глазами.
— Это стабилизирующее! Должно было его успокоить! — она махнула рукой в сторону памятника, который, кажется, и так был уже максимально спокоен.
— Выливание неизвестных субстанций на объект культурного наследия — это не стабилизация! Это уголовно наказуемое деяние по статье «Порча»! — его голос набрал грозные обороты, но вдруг оборвался.
Кельвин почувствовал странное покалывание в районе подбородка. Лёгкое, щекотное, будто там завелась колония особенно брезгливых муравьёв. Он снова провёл платком по бороде.
И тут произошло нечто.
Его борода — аккуратно подстриженная, тёмно-пепельная, эталон сдержанности и строгости — вдруг шевельнулась. Сама. Без помощи ветра. Затем она мягко вспушилась, словно её высушили феном. И заиграла цветами.
От корней к кончикам пробежала волна радужного сияния: от нежно-розового через лазурный к лимонно-жёлтому. Борода стала пушистой, мягкой, неестественно объёмной. Она напоминала теперь не мужское украшение, а нечто среднее между ёршиком для мытья пробирок и гривой игрушечного единорога, который пережил яркую, но трудную жизнь.
На площади воцарилась мертвая тишина. Даже булочница Дролла замолчала на полуслове. Все смотрели на бороду Кельвина, которая теперь сияла, как оперение тропической птицы в брачный период.
Кельвин, не понимая, что происходит, увидел отражение в бликующей поверхности засаленного памятника. Он увидел своё лицо. И радужное облако под ним. Медленно, с чувством глубочайшего недоверия к реальности, он поднял руку и дотронулся.
Борода была неестественно мягкой. Она приятно пружинила под пальцами. И в ответ на прикосновение вспыхнула тёплым оранжевым свечением.
— Что… — его голос, обычно такой уверенный, дал трещину. — Что это?
Талия, побледнев, сползла с постамента.
— Э-э-э… стабилизирующее зелье… иногда… имеет побочные эффекты на органику… — пробормотала она. — Особенно на волосяные покровы… с высоким содержанием магического сопротивления… Вы же, наверное, пользуетесь защитными заклинаниями от манипуляций? Вот оно и вступило в реакцию…
Кельвин уставился на свою бороду. Радужная волна сменилась на глубокий, тревожный фиолетовый, когда он осознал масштаб катастрофы. Его профессиональный образ! Его авторитет! Его… Его борода! Она теперь выглядела так, будто её украли у клоуна с обострённым чувством цвета!
— Немедленно устраните этот эффект! — приказал он, и его голос снова обрёл сталь, хотя борода, в ответ на ярость, вспыхнула алым, почти пламенеющим цветом.
— Я… Я попробую! — Талия засуетилась, роясь в карманах. — У меня должно быть что-то нейтрализующее… Ага!
Она вытащила ещё один пузырёк, на этот раз с мутной серой жидкостью. Недолго думая, она плеснула содержимое прямо на сияющее великолепие на лице Кельвина.
Эффект был мгновенным и противоположным ожидаемому. Борода не вернулась в исходное состояние. Она заиграла ещё ярче. Цвета стали неоновыми, пушистость увеличилась в полтора раза, и теперь от неё исходило едва заметное, но неопровержимое сияние. А когда Кельвин, охваченный бессильной яростью, стиснул зубы, борода завилась в мелкие, идеальные колечки и заструилась всеми цветами радуги одновременно, как гипнотический калейдоскоп.