- -
- 100%
- +
На этот раз я была уверена — волки.
Ужин подали.
Слуга в синей ливрее (первый говорящий слуга, которого я встретила в этом замке — он сказал: «Ужин подан, ваша милость») принёс поднос с едой в мои покои.
Я спросила, где граф.
Слуга ответил, что граф ужинает в своих покоях и просил меня не беспокоиться.
Я спросила, будет ли он сегодня в моей спальне.
Слуга покраснел (впервые за весь день я увидела живой цвет в этом сером мире) и сказал, что граф Бейвуд никогда не посещает спальню жены без её приглашения.
— А предыдущих жён приглашали? — спросила я.
Слуга побледнел и быстро вышел.
Я осталась с холодным супом, чёрствым хлебом и куском мяса, которое выглядело так, будто его приготовили неделю назад.
Я не ела.
Я сидела и смотрела на дверь.
Николас не пришёл.
Ночь опустилась на замок Бейвуд как чёрное покрывало.
Я не спала.
Лежала на кровати, где умерли три женщины (я приказала сменить постельное бельё, но запах — сладковатый, приторный, похоронный — остался), и смотрела в потолок.
Там, в тенях, кто-то шевелился.
Не крысы. Не призраки. Что-то другое. Древнее. Злое.
Я чувствовала это кожей.
Магия.
Старая магия, которая жила в стенах этого замка, в каждой трещине, в каждом камне, в каждой волчьей шкуре. Она дышала. Она ждала. Она хотела.
Чего?
Моей крови?
Моей смерти?
Моей любви?
Я не знала.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл.
Вместо этого я думала о Николасе.
О его седых висках. О его дрожащих пальцах, когда он надевал мне кольцо. О его голосе, который треснул, когда он сказал: «Я не хочу вашей смерти».
Он не хотел моей смерти.
Но он знал, что она случится.
Он знал это, когда подписывал брачный договор. Когда ехал в Файервид. Когда смотрел на мой портрет, который мать повесила в гостиной (чтобы жених знал, что покупает).
Он знал, и всё равно женился.
Почему?
Почему, если он не хотел моей смерти?
Я села на кровати.
— Потому что он хотел жить, — сказала я вслух. — Или потому что боялся умирать один.
Но это было слишком просто.
Слишком человечно.
Николас Бейвуд не был просто человеком. Он был графом. Воином. Носителем проклятия, которое пожирало его заживо. В нём боролись два существа — человек, который хотел любить, и проклятие, которое хотело убивать.
Я была полем битвы.
Он женился на мне не потому, что я была идеальной жертвой.
А потому, что я была последней надеждой.
И это знание — внезапное, острое, как удар ножа — заставило меня заплакать.
Тихими слезами.
Слезами, которые я не позволяла себе с того дня, как отец сообщил мне о помолвке.
Я плакала не от страха.
Я плакала от его боли.
И ненавидела себя за это.
Утром я спустилась в большой зал.
Николас уже сидел за столом — огромным, дубовым, за которым можно было усадить пятьдесят человек. Он сидел в одиночестве, с чашкой чёрного кофе и пустой тарелкой.
— Доброе утро, милорд, — сказала я, садясь напротив.
Он поднял глаза.
Круги под ними были чёрными, как уголь. Он не спал ещё хуже, чем я.
— Вы плакали, — сказал он.
— Я всегда плачу по утрам. Это очищает поры.
— Азалия.
— Графиня Бейвуд для вас, милорд.
Он молча смотрел на меня.
Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало.
— Вы будете завтракать? — спросил он наконец.
— Буду.
Он хлопнул в ладоши, и из теней вынырнул слуга. Тот же, что приносил ужин. Бледный, как полотно.
— Принесите завтрак для графини, — приказал Николас.
Слуга поклонился и исчез.
Мы остались одни.
— Я хочу осмотреть замок, — сказала я.
— Как пожелаете.
— Я хочу, чтобы вы меня сопровождали.
Он поднял бровь.
— Боитесь заблудиться?
— Боюсь, что меня съедят волки.
— Волков нет, — повторил он.
— Я слышала их ночью.
— Вам показалось.
Он врал. Снова. И снова я это чувствовала.
Но я решила не давить.
Пока.
Завтрак был лучше ужина — свежий хлеб, масло, мёд, яйца, бекон. Я ела с аппетитом, не глядя на Николаса, который сидел напротив и не притрагивался к еде.
— Вы не едите, — заметила я.
— Я не голоден.
— Вы никогда не голодны. Это проклятие?
Он промолчал.
— Или вы боитесь, что я отравлю вас в первый же день?
Он усмехнулся. Впервые за три дня.
Коротко, горько, но всё же.
— Если бы вы хотели меня отравить, вы бы сделали это умнее, — сказал он. — Например, подмешали бы яд в кофе на свадьбе.
— Я подумала об этом, — призналась я. — Но потом решила, что это слишком банально.
— Что вы решили?
— Что вы заслуживаете более оригинальной смерти.
Он смотрел на меня долгим, странным взглядом.
— Вы думаете о том, как меня убить?
— Я думаю о том, как выжить, милорд. Ваша смерть или моя — не имеет значения. Главное — чтобы я осталась в живых.
— И вы готовы убить меня ради этого?
— Вы готовы убить меня ради своего проклятия.
Он замолчал.
Встал из-за стола.
— Экскурсия начинается через час у главных ворот, — сказал он и ушёл, не оглядываясь.
Я смотрела ему в спину и думала:
Он боится. Не меня. Не смерти. Он боится, что я права. Что он действительно готов убить меня. И что он не сможет этого сделать.
Экскурсия по замку была… познавательной.
Николас водил меня по коридорам и залам, показывал библиотеку (пыльную, заброшенную, с книгами, которые никто не читал десятилетиями), оружейную (там было холодно, темно и пахло кровью, хотя кровь не проливали здесь уже много лет), кухню (огромную, с печами, в которых могли зажарить целого быка, но сейчас там готовили только похлёбку и кашу).
Он был скуп на слова.
«Это западное крыло. Это восточное. Сюда не ходите — там обвалился потолок. Сюда ходите — там кладовая с вином. Сюда не ходите никогда — там подземелье».
— Почему я не могу ходить в подземелье? — спросила я.
— Там опасно.
— Для кого? Для меня или для того, кто там заточён?
Он остановился.
Повернулся.
— Вы задаёте слишком много вопросов, графиня.
— Я любознательна.
— Любознательность убила кошку.
— А удовлетворение вернуло ее обратно.
Он моргнул.
— Это старая поговорка?
— Это надежда.
Мы смотрели друг на друга.
Между нами было три шага. Три шага серого камня, холодного воздуха и тишины.
— В подземелье никто не заточён, — сказал он. — Там просто темно и скользко. Вы упадёте и сломаете шею. А мне не нужна мёртвая жена на первой неделе брака.
— Когда вам понадобится мёртвая жена?
Он не ответил.
Повернулся и пошёл дальше.
Я пошла за ним.
К вечеру я вымоталась.
Бродить по замку Бейвуд было как бродить по лабиринту — каждый коридор был похож на предыдущий, каждая дверь вела в никуда, каждый поворот открывал новый серый пейзаж.
Я попрощалась с Николасом у дверей моих покоев и вошла внутрь.
Комната встретила меня холодом.
Камин не топили весь день, и воздух здесь был ледяным, как в склепе.
Я подошла к окну.
Лес чернел на горизонте.
И оттуда, из черноты, снова донёсся вой.
Волки.
Я была уверена.
Я прижала ладонь к стеклу и прошептала:
— Я не боюсь вас.
Это была ложь.
Я боялась.
Но не волков.
А того, что через месяц, или через год, я стану такой же, как этот замок — серой, холодной, пустой внутри.
С волчьими шкурами на стенах и мёртвыми глазами на гербах.
— Нет, — сказала я громко. — Не стану.
Я отошла от окна, зажгла свечи (магия Файервидов позволяла мне зажигать огонь без спичек — пусть это была слабая, бесполезная магия, но она была моей), села за стол и достала гримуар.
Я не знала, что ищу.
Но я знала, что не остановлюсь, пока не найду.
В ту ночь я не спала.
Я читала.
Страница за страницей, кровь за кровью, проклятие за проклятием.
Я узнала, что Бейвуды прокляты уже триста лет. Я узнала, что их первая графиня, Моргана, была ведьмой — сильной, древней, опасной. Я узнала, что она прокляла своего мужа не из-за измены, как гласила легенда, а потому что он убил её ребёнка.
Я узнала, что проклятие можно снять не только смертью жены.
Были и другие способы.
Но они были спрятаны в другой книге.
В той, что хранилась в восточной башне.
Туда, куда Николас запретил мне ходить.
Я закрыла гримуар и улыбнулась.
— Ну что ж, милорд, — сказала я в темноту, — если вы запретили мне ходить в башню, значит, именно там я и должна побывать.
Волки выли за окном.
Они словно подбадривали меня.
Или предупреждали.
Я не знала.
Но я знала, что завтра начну своё расследование.
С проклятия.
С восточной башни.
С правды, которую Николас так отчаянно пытался скрыть.
За стеной, в своих покоях, Николас стоял у окна и смотрел на лес.
Волки выли.
Он слышал их так же ясно, как и она.
Он знал, что она слышит их. Знал, что она не поверила его лжи о ветре. Знал, что она думает, будто он врёт обо всём.
Он и врал.
Почти обо всём.
Но не о том, что не хочет её смерти.
— Азалия, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты жила. Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты была счастлива. Если бы ты знала…
Он замолчал.
Потому что если бы она знала правду, она бы возненавидела его ещё сильнее.
А он не хотел её ненависти.
Он хотел её.
Всю.
С её колкостями, её насмешками, её красными платьями, её глупой поэзией, её рыжими волосами и её глазами, которые видели правду, даже когда он пытался её спрятать.
— Прости меня, — сказал он.
Не за то, что сделал.
А за то, что сделает.
Волки завыли громче.
И в этом вое слышалось что-то похожее на плач.
Глава 3
На четвёртый день моего заточения в замке Бейвуд я проснулась от того, что кто-то стоял у моей кровати.
Сердце ухнуло в пятки.
Я резко села, вскинув руку для защиты — глупый жест, потому что моя магия огня была слабой, а кинжал остался лежать под подушкой. Но моя рука не встретила врага.
Вместо этого я увидела Николаса.
Он стоял в трёх футах от моей кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В полумраке раннего утра его лицо казалось вырезанным из старого камня — серым, неподвижным, древним.
— Милорд, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — У нас заведено сообщать о своём присутствии стуком в дверь.
— Я стучал. Три раза.
— Я спала.
— Я заметил.
Он не извинился. Конечно, не извинился. Граф Бейвуд не извиняется перед женой за то, что напугал её до полусмерти — это было бы слишком по-человечески.
— Зачем вы здесь? — спросила я, натягивая одеяло до подбородка. Ночная сорочка была тонкой, почти прозрачной, и я чувствовала себя уязвимой под его неподвижным взглядом.
— Нужно поговорить, — сказал он.
— Сейчас? Солнце ещё не встало.
— В Бейвуде солнце встаёт поздно. А правила нужно обсуждать до того, как начнётся день.
Правила.
Я внутренне подобралась, как кошка, которая почуяла опасность.
— Какие правила?
Николас сделал шаг в сторону, и я увидела, что он не один. За его спиной стоял слуга — тот самый бледный парень в синей ливрее, который приносил мне ужин. В руках он держал поднос с завтраком, но почему-то не ставил его на стол, а ждал какого-то знака.
— Оставь, — сказал Николас, не оборачиваясь.
Слуга поклонился, поставил поднос на комод и вышел, бесшумно притворив дверь.
Мы остались вдвоём.
— Я слушаю, — сказала я, садясь прямее и стараясь придать лицу выражение спокойного достоинства.
Николас прошёлся по комнате — медленно, тяжело, как зверь в клетке. Он смотрел на мои книги, разложенные на столе, на моё платье, перекинутое через спинку кресла, на кольцо, которое я сняла на ночь и положила на прикроватную тумбочку. Его взгляд задержался на кольце дольше, чем на всех остальных вещах.
— Вы снимаете его на ночь, — заметил он.
— Оно мешает спать.
— Не снимайте. Кольцо защищает вас.
— От чего?
Он не ответил. Вместо этого он подошёл к окну и дёрнул штору так резко, что чуть не сорвал её с карниза. Серый, предрассветный свет хлынул в комнату, и я зажмурилась.
— В Бейвуде три правила, — сказал он, глядя в окно, на чернеющий лес. — Только три. Вы должны их запомнить. Вы должны их соблюдать. Ваша жизнь зависит от этого.
— Моя жизнь, — повторила я. — Или ваша?
Он не обернулся.
— Моя жизнь зависит от вас, графиня. Ваша — от правил.
— Звучит как угроза.
— Это предупреждение.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я снова увидела ту странную смесь — пустоту, которая пыталась скрыть боль, и боль, которая прорывалась сквозь пустоту, как трава сквозь асфальт.
— Первое правило, — сказал он. — Вам нельзя в восточную башню.
Я изогнула бровь.
— Восточную? Ту, что видна из моего окна?
— Ту самую.
— Почему?
— Потому что там опасно.
— Темно и скользко? Как в подземелье?
— Нет, — сказал он спокойно. — Там старое проклятие. Сильное. Если вы войдёте, оно может… проснуться.
— Проснуться? — я не сдержала усмешки. — Проклятия спят?
— Некоторые спят. Это — спит. Или притворяется, что спит. Я не хочу проверять.
Я подалась вперёд, чувствуя, как во мне просыпается охотничий азарт.
— В гримуаре, который я нашла в своей библиотеке, говорилось, что способ снять проклятие спрятан в восточной башне.
Николас замер.
Впервые за всё время нашего знакомства я увидела на его лице не маску, не пустоту, не спокойствие — а настоящую, живую эмоцию.
Страх.
Он боялся.
Не за себя. За меня?
— Вы читали гримуар, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Читала.
— Сколько?
— Достаточно, чтобы понять, зачем вы на мне женились.
Он сделал шаг ко мне. Ещё один. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала запах его одеколона — древесный, горьковатый, с нотками дыма.
— Вы ничего не поняли, — сказал он тихо. — Вы прочитали слова, но не поняли их смысла. И поэтому вы будете слушать меня сейчас очень внимательно.
Я хотела огрызнуться. Хотела сказать, что я не глупая девчонка, которую можно запугать правилами и запретами. Но что-то в его голосе — не угроза, нет, скорее мольба — заставило меня промолчать.
— Второе правило, — сказал он. — После заката вы не выходите из своих покоев без меня.
— Что значит «без вас»?
— Значит, что если вам нужно выйти — вы зовёте меня, и я провожу вас. Если я далеко — вы не выходите.
— Вы запрещаете мне выходить из комнаты ночью?
— Я запрещаю вам выходить из комнаты ночью одной, — поправил он. — Разница существенная.
— Для человека, который спит в другом крыле замка, разница несущественна.
— Я буду спать в гостиной рядом с вашей спальней, — сказал он, и в его голосе не было никакого намёка на шутку или флирт.
Я моргнула.
— Вы… будете спать в моей гостиной?
— Я буду спать на диване в вашей гостиной. С этой ночи. Чтобы быть рядом, если понадобится.
— Это неприлично.
— Это безопасно.
— Люди подумают…
— Люди в этом замке не думают, — перебил он. — Они выживают. И чем меньше они будут думать о том, что происходит в покоях графини, тем дольше они проживут.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Вы их запугиваете?
— Я их защищаю, — сказал он. — Запугивают проклятия, графиня. Я же — просто стена, которая пытается удержать их снаружи.
Он замолчал.
Я смотрела на него и пыталась понять, говорит ли он правду. Мой дар Файервидов молчал. Впервые за много лет. Не то чтобы он перестал работать — он просто не мог определить, где правда, а где ложь, потому что Николас Бейвуд сам не знал, во что он верит.
— Третье правило, — сказал он после долгой паузы. — Это самое важное.
— Я слушаю.
— Не смотрите в глаза тени на стене.
Я ждала продолжения.
Оно не последовало.
— И всё? — спросила я. — Не смотреть в глаза тени на стене? Какой стены? Чьей тени? Когда?
— Любой стены. Любой тени. Всегда, — сказал он. — Если вы увидите тень, которая смотрит на вас — не смотрите в ответ. Отведите взгляд. Уйдите из комнаты. Позовите меня. Но не смотрите ей в глаза.
— Что случится, если я посмотрю?
Николас побледнел.
Я не думала, что он может стать бледнее — его кожа и так была серой, как пепел. Но он побледнел. До синевы.
— Оно войдёт в вас, — сказал он. — А потом вы умрёте.
— Или прокляну вас? — спросила я.
Он не ответил.
Только покачал головой — едва заметно, едва уловимо — и вышел из комнаты, оставив меня одну с остывшим завтраком и тремя правилами, которые звучали как приговор.
«Нельзя в восточную башню».
«После заката не выходить без меня».
«Не смотреть в глаза тени».
Я повторяла их про себя весь день, как ученица, заучивающая урок перед экзаменом.
Нельзя.
Не выходить.
Не смотреть.
Три запрета, которые должны были меня защитить. Или запереть. Или приготовить к чему-то, о чём Николас не решался говорить вслух.
Я провела день в своей комнате.
Не потому, что хотела соблюдать правила — просто мне нужно было подумать.
Я сидела у окна и смотрела на восточную башню.
Она возвышалась над замком, как чёрный палец, указующий на небо. Она была старше всего остального — камень её стен был тёмным, почти чёрным, с зелёными подтёками мха, который рос там, где не должен был расти. Окна в башне были заложены кирпичом — грубо, наспех, будто кто-то торопился запечатать то, что находилось внутри.
Или то, что находилось снаружи.
Я вспомнила слова Николаса: «Там старое проклятие. Сильное. Если вы войдёте, оно может проснуться».
Проклятие, которое спит.
Проклятие, которое может проснуться.
Проклятие, которое можно снять, если найти способ в восточной башне.
Я провела пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры.
— Ты хочешь, чтобы я туда не ходила, — прошептала я. — Значит, именно туда я и должна пойти.
Вопрос был только во времени.
День тянулся медленно, как патока.
Я попросила слуг принести мне книг — любых, какие есть в библиотеке. Они принесли. Три тома: один по истории Бейвудов (скучный, написанный сухим канцелярским языком), один о травах Севера (полезный, но не для моего вопроса) и один — старый, потрёпанный, с вырванными страницами — о магии крови.
Я читала весь день.
Искала упоминания о восточной башне. О тенях на стенах. О проклятии, которое можно снять не через смерть жены, а через что-то другое.
Ничего.
Страницы о башне были вырваны.
Кто-то — Николас? Его отец? Моргана Бейвуд собственной рукой? — удалил всё, что могло бы мне помочь.
Я закрыла книгу и посмотрела на за окно.
Солнце садилось.
Небо над лесом полыхало багрянцем, как будто сам мир горел.
Скоро наступит ночь.
Скоро вступят в силу правила.
Скоро Николас придёт спать на диване в моей гостиной.
Я встала с кресла, подошла к гардеробу и достала тёплый плащ. Тёмно-синий, почти чёрный — идеальный для того, чтобы сливаться с тенями.
— Что вы делаете, ваша милость?
Я обернулась.
В дверях стояла девушка — та самая горничная, которую мне выделили по прибытии. Её звали Элли. Ей было лет шестнадцать, она была бледной, пугливой и смотрела на меня как на привидение.
— Гулять, Элли, — сказала я. — Сейчас закат. Лучшее время для прогулок.
— Но ваша милость, — девушка побледнела ещё сильнее, что казалось невозможным, — граф велел…
— Я знаю, что велел граф. Я также знаю, что я его жена, а не его пленница. Если я хочу гулять, я буду гулять.
— Он убьёт меня, если с вами что-то случится, — прошептала Элли.
Я посмотрела на неё.
Испуганная девочка. Запуганная проклятием, правилами, самим именем графа Бейвуда.
— Со мной ничего не случится, — сказала я мягко. — Иди спать, Элли. И никому не говори, что видела меня в плаще.
Горничная колебалась.
— Ваша милость…
— Элли, — я взяла её за плечи и посмотрела прямо в глаза. — Я даю вам слово Файервид. С вами ничего не случится. А если граф рассердится — я скажу, что приказала вам молчать. И он не посмеет тронуть вас, потому что я его жена и моё слово в этом доме имеет вес.
Она не поверила.
Я видела это по её глазам.
Но она кивнула и вышла, плотно притворив дверь.
Я осталась одна.
Передо мной была дверь в коридор. За ней — три правила, которые я собиралась нарушить.
Все сразу.
Ночь опустилась на замок Бейвуд, как чёрное покрывало.
Я выскользнула из своих покоев через чёрный ход — маленькую дверь для слуг, которую Элли показала мне в первый же день («На случай пожара, ваша милость, или если вам нужно будет быстро выйти, чтобы не встретиться с графом»). Коридор за дверью был узким, тёмным и пах плесенью.
Я шла медленно, стараясь не шуметь.
В одной руке я несла маленький фонарь — магический, с вечным огнём внутри (это я умела делать лучше всего — зажигать огонь, который не гаснет, пока его обладатель жив). В другой — кинжал, который я вытащила из потайного кармана платья.
Кинжал был тонким, остро отточенным, с рукоятью из кости дракона (так говорил отец, но я не была уверена — кости дракона стоили целое состояние, а отец был скуповат). Он не был магическим оружием, но он мог резать плоть, а в Бейвуде это было главным.
Нижний этаж замка спал.
Слуги разошлись по своим комнатам. Стража замерла на постах — я видела их тени у ворот и на стенах, но они смотрели наружу, на лес, а не внутрь, на замок. Никто не ждал нападения изнутри. Никто не ждал, что графиня Бейвуд в первую же неделю своего заточения отправится на разведку в запретную башню.
Я усмехнулась своим мыслям.
— Дураки, — прошептала я.
Но дураками были они или я, покажет будущее.
Восточная башня находилась в дальнем конце замка, за кухнями и кладовыми.
Я нашла её по запаху.
Он был странным — не гниль, не плесень, не старость. Что-то сладковатое, приторное, похожее на запах мёда, который начал бродить. И под этой сладостью — что-то металлическое, острое, как запах крови, пролитой на морозе.