Новый год вверх тормашками, или Там где Маша не пропадала
- -
- 100%
- +
Сильная рука схватила его за плащ. Это был Ардон. Его барьер погас, но глаза горели бешеным огнем.
— Прочь! Сейчас!
Одним мощным заклинанием маг создал ослепительную вспышку света, заставив наемников на мгновение отшатнуться. Этой секунды хватило. Двое оставшихся в живых стражников, окровавленные, но не сломленные, подхватили короля под руки, и они ринулись вглубь леса, оставив позади повозки и тела павших товарищей.
Бегство слилось в кровавый кошмар. Колющая боль в плече с каждым шагом отдавалась во всем теле. Яд, слабый, но коварный, затуманивал сознание. Ричард спотыкался о корни, хватая ртом воздух, слыша за спиной неумолимую погоню. Они бежали, не разбирая дороги, ведомые лишь внутренним компасом Ардона, указывающим на храм.
Когда сквозь деревья наконец показались устремленные в небо шпили главного храма Остерферда, у Ричарда перехватило дыхание — и не от боли. Здание, высеченное из белого камня, казалось, пылало в лунном свете, словно призрачный маяк. Они вывалились на опушку, и стражники у ворот, постоянно дежурившие в храме, увидев изможденную, окровавленную группу, мгновенно подняли тревогу.
Ворота захлопнулись за ними с глухим стуком, отсекая преследователей. Ричард, опираясь на Ардона, стоял на коленях на холодном каменном полу внутреннего двора, пытаясь отдышаться. К ним уже бежали жрецы в белых, подпоясанных золотым шнуром, одеяниях. Их лица, обычно бесстрастные, были искажены ужасом.
Верховный Жрец, старик с лицом, испещренным морщинами мудрости, преклонил колени перед королем.
— Ваше Величество! Боги! Вы ранены...
— Пустяки, — отрезал Ричард, с силой вставая на ноги и игнорируя волну головокружения. — Готовьте святилище. Ритуал должен начаться с рассветом.
В глазах жрецов вспыхнула паника.
— Но, Ваше Величество! Вы истекаете кровью! Ваш дух возмущен, тело отравлено! Ритуал «Семи Стен» требует абсолютной чистоты и силы духа! В таком состоянии... Это самоубийство! Боги не примут молитву из уст, искаженных болью!
— Боги услышат мою боль! — голос Ричарда прозвучал как удар хлыста, эхом раскатившись по двору. Он выпрямился во весь рост, и в его глазах горел тот самый огонь, что когда-то заставлял трепетать врагов на поле брани. — — Они увидят кровь моих верных стражников, пролитую сегодня! Они увидят предательство, что плетется в моем же дворе! Они увидят короля, который готов умереть на коленях, лишь бы его народ получил шанс! Если не сейчас — то никогда! Завтра может быть уже слишком поздно!
Он перевел взгляд с бледного лица Верховного Жреца на Ардона. Взгляд мага был тяжелым, полным понимания и бездонной печали. Он видел решимость в глазах своего короля. Решимость обреченного.
Ардон медленно кивнул.
— Он прав. Надежда не ждет, пока раны затянутся.
Верховный Жрец заломил руки, его губы беззвучно шептали молитву. Он видел бледность короля, дрожь в его руках, темное пятно, расползающееся по плечу плаща. Но он видел и нечто большее — неколебимую волю.
С глубоким, скорбным вздохом жрец склонил голову.
— Да будет так. Мы начнем подготовку. Но знайте, Ваше Величество... — Он поднял на Ричарда полный отчаяния взгляд. — ...вы вступаете в святилище не как король, а как проситель. И боги могут быть безжалостны к тем, кто приходит к ним с пустыми руками и раненой душой.
Ричард ничего не ответил. Он лишь повернулся и пошел вглубь храма, оставляя на камнях пола кровавые следы. Его жертва начиналась не в святилище. Она началась здесь, в этот миг, с этого шага. Он шёл навстречу своей судьбе, неся на плече не только боль от раны, но и тяжесть всей надежды своего обреченного королевства.
Воздух в святилище был не просто холодным — он был острым, как лезвие, и густым, как смола. Каждый вздох обжигал легкие и не приносил облегчения. Ричард стоял босиком на ледяном мраморе, и дрожь, исходившая от камня, проникала глубоко в кости, в самое нутро. Белое ритуальное одеяние, легкое как пух, казалось ему саваном. Шесть жрецов, замерших по кругу, были не людьми, а безликими тенями, их распевы — погребальным гимном.
— Начинаем», — прозвучал голос Верховного Жреца, и это было похоже на удар грома в безмолвной пустоте.
Мир вокруг Ричарда поплыл, унося сознание в неведомые чертоги. Внезапно он снова был мальчиком, сидящим на коленях у отца. Он чувствовал тяжелую, но добрую руку на своей голове, вдыхал знакомый запах кожи и дыма, исходящий от мантии короля. А рядом — мать. Ее улыбка была теплее летнего солнца, а взгляд, полный безграничной любви, обращенный к отцу, был тем самым звеном, что скрепляло всю вселенную. И он, маленький Ричард, был частью этого совершенства.
И в тот же миг счастье было вырвано с корнем. Тот же зал, но теперь в нем стоял гроб. Двое бездыханных, бледных тел. Запах лечебных трав и смерти. И всесокрушающая, детская мысль: «Я один. Навсегда один». Боль ударила с такой силой, что он физически отшатнулся, сдавленно вскрикнув. Она была острее, чем удар кинжала, свежее, чем вчера. Он снова стал тем восьмилетним мальчиком, чей мир рухнул в одночасье.
Видение подернулось рябью и поплыло, резко сменяясь новым.
Запах крови заполнил ноздри — настоящий, металлический, тошный. Перед ним, корчась в предсмертных судорогах, падали его стражники. Молодой Элиас, с которым он на прошлой неделе пил вино. Старый Барнен, учивший его держать меч. Их глаза, полные ужаса и немого вопроса: «Зачем? Ради чего?»
«Твоя вина, король, — шептали ему из тьмы. — Их кровь на твоих руках. Ты ведешь их на убой ради призрачной надежды». Чувство вины, тяжелое и удушающее, как свинцовая плита, придавило его к полу. Он едва смог выпрямиться, чувствуя, как по его щекам текут слезы — слезы бессильной ярости и скорби.
Вновь рябь, растворяющая в себе всю боль, а за ней новое видение.
Он парил над Остерфердом, но это был не его Остерферд. Это был ад. Дым пожарищ застилал небо, реки были красными от крови. На его троне, отпивая из его кубка, восседал Лорвин. А в глазах его народа — не боль и не ненависть, а пустота. Пустота полного отчаяния. «Взгляни, Ричард. Это твое наследие. Ты не смог его защитить. Ты — последний. Проклятый король проклятого рода». Отчаяние, черное и липкое, как деготь, поползло в его душу, пытаясь заполнить каждую ее щель. Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.
И вновь липкая патока страха подернулась рябью забвения.
Он увидел себя старым, сгорбленным стариком в рваной мантии. Его вышвырнули из собственного дворца. Дети тыкали в него пальцами и распевали дразнилку: «Король-Скиталец, король-без пары, проспал свою корону в пыли у забора!» Унижение, жгучее и едкое, как кислота, разъедало его изнутри. Он, потомок великих Вельторвидсов, стал посмешищем. Гордыня, та самая, что всегда была его опорой, обратилась против него, терзая его душу.
Темнота, черная и непроглядная накрыла его с головой, стирая все мысли и видения.
И тут боль отступила. Он снова был в тронном зале, сильным, могущественным. На его пальце — перстень с гербом Изабеллы. Его войска топтали мятежные провинции. Страх и уважение читались в глазах придворных. «Зачем тебе боги? — ласково шептал голос. — Зачем этот болезненный ритуал? Ты — король! Бери то, что принадлежит тебе по праву! Власть! Силу! Забудь о этом дурацком Даре». Искушение было таким сладким, таким реальным. Он мог почти ощутить тяжесть иной короны — короны тирана, но живого и сильного.
Но он решительно помотал головой, сбрасывая наваждение.
Все исчезло. Имена, лица, воспоминания. Он не был королем. Он не был Ричардом. Он был ничем. Пустотой, затерянной в большей пустоте. Не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только всепоглощающее, леденящее душу чувство бессмысленности. «Зачем бороться? Зачем терпеть эту боль? Просто отпусти». Это было так просто. Так спокойно. Он готов был раствориться в этом небытии.
И в самый последний миг, на самом дне этой бездны, он увидел Вспышку. Не образ, не лицо. Это было чувство. Тепло, разливающееся по заледеневшей душе. Свет, пронзающий тьму. Обещание. Обещание дома. Того самого дома, что он потерял в первой стене. Это была не надежда короля на спасение королевства. Это была жажда изголодавшейся души — найти ту, что предназначена только ему.
И он шагнул к этому теплу. Тело в огромной скоростью рухнуло вниз, а затем все исчезло.
Он очнулся и увидел себя. Свое собственное тело, лежащее на камне. Бледное, восковое, с синими губами и пустыми, открытыми глазами. Его собственный труп смотрел на него. «Смотри, Ричард. Это — твой финал. Твоя жертва ничего не изменит. Ты умрешь здесь, в одиночестве, и твое имя станет лишь очередной поучительной историей о гордыне». Ужас, чистый, животный, первобытный ужас сковал его. Это был конец. Настоящий, неотвратимый.
С последним, хриплым выдохом, в котором было все — и боль, и отчаяние, и то самое, едва уловимое воспоминание о тепле, — его сознание погасло окончательно. Ричард не почувствовал, как его тело с глухим стуком ударилось о камень.
Он пришел в себя от того, что все внутри горело. Каждая мышца, какая кость, каждая клетка. Он лежал, и агония была настолько всеобъемлющей, что он не мог понять, где рана на плече, а где — раны на душе. Они слились в один сплошной костер.
— …едва дышит… пульс…
— …слишком много… не выдержит…
Голоса доносились сквозь толщу воды. Он силился открыть глаза, но смог лишь приоткрыть веки. Над ним колыхались расплывчатые тени — Ардон и Верховный Жрец. Лицо мага было мокрым, он не мог понять — от пота или от слез. В глазах старого мага стоял не просто страх, а настоящий, неподдельный ужас.
— Ритуал прошел? — прошептал Ричард, и его собственный голос показался ему чужим, разбитым.
— Прошел, — голос Ардона дрогнул. — Но, Ваше Величество… Ваша жизнь… Она сейчас как пламя свечи на сквозняке. Мы не знаем… Мы не знаем, удастся ли ее удержать.
Ричард закрыл глаза. Не было ни чувства победы, ни облегчения. Только леденящая пустота и всепоглощающая слабость. Он предложил все, что у него было — свою боль, свою память, свою гордыню, саму свою жизнь. И теперь лежал разбитым сосудом, не зная, принята ли его жертва, или боги просто позволили ему доползти до их порога, чтобы умереть у их ног.
Глава 2
Тишину в каменной келье разрывали лишь прерывистые, хриплые вздохи Ричарда. Каждый вдох был для него битвой — короткой, мучительной и проигранной. Воздух, густой от запаха целебных благовоний, казалось, сопротивлялся его легким, не желая дарить жизнь тому, кого сама смерть уже обняла за плечи. Его лицо было цвета мокрого пепла, кожа натянута на скулах так, что проступал череп. Холодный, липкий пот серебрился на висках, и Ардон, стоя на коленях у ложа, платком смахивал его с неподвижного лба монарха.
Ладони мага светились тусклым, неровным золотом — последние капли его силы, сама суть его жизни, уходили на то, чтобы удержать угасающую искру в груди короля. Он чувствовал, как она трепещет, слабеет, вот-вот сорвется в небытие.
— Держись, Ваше Величество, — шептал он, и в его голосе, привыкшем к командам и заклинаниям, звучала мольба. — Цепляйся. Ты должен. Не за корону. Не за королевство. За себя. За ту искру, что я видел в тебе.
Верховный Жрец, шагнувший из тени, куда не доносилось пламя единственной лампады, смочил губы Ричарда влажной тряпицей. Вода стекала по бледной коже, не попадая в полуоткрытый рот. Это было страшное зрелище — могущественный король, превратившийся в хрупкий сосуд, из которого до капли выпили волю, силу и саму жизнь.
Именно в этот момент, когда отчаяние в келье достигло своей кульминации, снаружи, сквозь толщу древних стен, донесся первый, приглушенный крик. Не возглас удивления, а предсмертный хрип. За ним — оглушительный лязг стали о сталь, рокот десятков голосов. Ардон дернулся, его концентрация дрогнула, и золотой свет на его ладонях померк на мгновение, заставив Ричарда слабо, почти незаметно, застонать — последним протестом умирающей плоти.
Дверь в келью с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену. На пороге, задыхаясь, стоял молодой послушник, его глаза были полы ужаса, а на белом одеянии алело пятно чужой крови.
— Ваше Преосвященство! Маг Ардон! Нас атакуют! Воины… Их сотни! С гербами Лорвина и Изабеллы! Они у главных ворот! Словно сама тьма пришла за нами!
Верховный Жрец поднялся. Его старческое, иссохшее тело внезапно выпрямилось, наполнилось древней, священной силой. Казалось, сама многовековая мощь храма проступила в его осанке.
— Спокойно, дитя мое. Защита храма, воздвигнутая самими богами, выдержит любое войско. Священные барьеры не подведут…
Но едва он произнес эти слова, воздух в келье содрогнулся. Это был не звук, а ощущение — всепроникающая, гнетущая вибрация, исходившая от самого сердца святилища. Послышался не лязг, а глухой, сокрушительный грохот, будто в ворота храма ударило нечто, сотканное из чистой ненависти. С потолка посыпалась каменная пыль, заколебалось пламя лампады.
— Они используют черную магию! — выдохнул Ардон, его лицо стало землистым. Он почувствовал знакомое, оскверняющее прикосновение. — Колдуны на их стороне. Сквернословы, призывающие силы, которым не место у этих стен! Защита не выдержит долго!
Началась бешеная, отчаянная суета. Жрецы, отложив молитвенники, бросились к стенам, воздевая руки, их голоса сливались в единый гимн, пытаясь укрепить древние барьеры. Но с каждым новым ударом, от которого содрогались самые основы здания, их песнь звучала все слабее, а трещины на стенах расходились, как паутина. И тогда, сквозь грохот и крики, в воздухе поплыл новый, ужасающий запах — едкий, удушливый, запах горящего дерева, ткани и еще чего-то едкого.
— Они поджигают храм! — чей-то молодой голос сорвался на визг. — Святилище пылает!
Алые языки пламени уже лизали великолепные витражи, на которых были изображены лики богов. Расплавленное стекло стекало вниз кровавыми слезами. Зловещие красные отсветы заплясали на суровых каменных ликах святых и пророков, искажая их выражения в гримасы ужаса. Жара становилась невыносимой, дым ел глаза.
— Тайный ход. Ведет в чащу. Это наш последний путь, –– обратился к Ардону Верховный жрец.
Двое самых крепких послушников наскоро перевязали окровавленную повязку на плече короля и подхватили его бесчувственное тело. Ардон, шатаясь, оперся на посох, пытаясь игнорировать пронзительную боль в затекших мышцах и истощение, выпившее его досуха. Они двинулись вглубь храма, в лабиринт потайных коридоров, доступный лишь избранным.Сзади с оглушительным ревом рушились перекрытия, и сквозь треск огня доносились торжествующий, варварские крики ворвавшихся в святыню наемников.
Холодный, чистый воздух ночного леса стал шоком после адского пекла горящего храма. Они вышли из скрытой за стеной водопада пещеры, всего в полумиле от места кошмара. Гигантское здание, веками бывшее символом веры и надежды, пылало, как гигантский погребальный костер, освещая окрестности зловещим, пульсирующим заревом. Отблески пламени играли на листве, превращая лес в танцующий ад.
— Быстрее, — хрипло прокричал Верховный Жрец, его голос был полон тревоги. — Надо добраться до скита отшельников, там…
Но его слова оборвались. Из темноты, из-за вековых, молчаливых стволов, бесшумно вышли тени. Их было человек десять. В темных, безгербовых доспехах, с обнаженными клинками, на которых отсвечивало зарево пожара. Засада. Они ждали.
— За короля! — крикнул один из молодых послушников, и в его голосе не было страха, лишь отчаяние. Он бросился вперед с коротким храмовым мечом.
Это была не битва, а бойня. Двоих служителей, не искушенных в ратном деле, зарубили в первые же секунды. Их белые, ритуальные одеяния мгновенно почернели и намокли от крови, пачкая священную землю. Ардон, собрав в кулак последние крохи своей могучей воли, отшвырнул посох и, вытянув руки, метнул в нападавших ослепляющую, белую молнию. Один из солдат с оглушительным воплем упал, хватаясь за обугленное лицо. Но другой, пробившись сквозь ослепительную завесу, нанес магу быстрый, точный, предательский удар кинжалом в бок.
Ардон с глухим, сдавленным стоном рухнул на колени. Он обеими руками впился в рану, из которой хлестала горячая кровь, окрашивая мох в багровый цвет. Его верный посох лежал рядом, бессильный и безмолвный.
Несущие Ричарда послушники замерли в парализующем ужасе, глядя на падение своего последнего защитника. Солдаты медленно, неспешно окружили их. Один из них, высокий и плечистый, с лицом, не выражавшим ничего, кроме профессионального безразличия, грубо оттолкнул молодых людей. Тело короля, безвольное и легкое, беспомощно шлепнулось на мягкий, прелый ковер из прошлогодней листвы.
Ричард лежал на спине, его глаза были закрыты, грудь едва заметно вздымалась в такт последним, агонизирующим вздохам. Он был в полушаге от смерти, и теперь к ней его вели целенаправленно, методично, как животное на убой.
Из группы солдат вышла вперед одна из фигур. Она была стройнее и изящнее других, облаченная в легкий, но искусно выкованный латный доспех, не стеснявший движений. Шлем был снят, и в отсветах грандиозного пожара рыжие волосы Изабеллы горели, как расплавленное золото и медь. В ее изящной, но сильной руке был не дамский кинжал, а длинная, узкая, смертоносная шпага, клинок которой поймал отблеск пламени и зажегся, словно сам. Ее прекрасное, скульптурное лицо было спокойно, лишь в глубине бездонных глаз плясали насмешливые отсветы костра и холодное, безраздельное торжество.
Она медленно, почти небрежно, подошла к лежащему королю, ее сапоги бесшумно утопали в листве. Она отставила шпагу для замаха, ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по его бледному, испачканному дымом и землей лицу, по неподвижным чертам, в которых еще угадывались следы былого величия.
— Прощай, Ричард, — ее голос был тихим, ясным и звенящим, как удар хрустального бокала. В нем не было ни злобы, ни ненависти, лишь ледяное удовлетворение от хорошо выполненной работы. — Твое правление окончено. Пришло мое время.
Клинок, вобравший в себя свет гибнущего храма и холод ее души, взметнулся вверх, готовый обрушиться вниз в последнем, смертоносном пируэте. Над Ричардом нависла не просто закаленная сталь — нависла смерть всей его династии, конец его королевства и торжество тьмы, которую он так отчаянно пытался предотвратить.
Воздух в лесу, мгновение назад наполненный лишь треском пожара и предсмертными хрипами, внезапно взорвался. Это был не просто звук — это был гул, рожденный яростью и сталью. Из чащобы, словно из разверзшейся земли, хлынули всадники. Не десяток, не два — казалось, весь лес ожил, зазвенев латами и взметнув в ночь клинки с гербом Вельторвидсов. Впереди, на вороном коне, будто сама буря, несся лорд Каэллан –– военачальник Его Величества. Его седые усы были ощетинены, а в глазах, привыкших к виду крови, пылал холодный огонь праведной ярости. Он не кричал. Его голос, низкий и раскатистый, как удар грома перед бурей, накрыл все остальные звуки:
— Мой меч — для короля! Моя ярость — для изменников! Вперед!
Стрела, выпущенная неизвестно кем, просвистела в сантиметре от лица Изабеллы, вонзившись в ствол сосны позади. Но вторая нашла свою цель — тонкий стальной наконечник с глухим чавкающим звуком пронзил мышцу ее предплечья, той самой, что сжимала рукоять занесенной шпаги. Изабелла не закричала. Лицо ее, только что сиявшее торжеством, исказила гримаса не столько боли, сколько безмерного удивления, будто ее оскорбили самым немыслимым образом. Клинок, выпав из ослабевших пальцев, лишь оставил тонкий, кровавый порез на шее Ричарда — последнюю каплю, которую требовала чаша его жертвы.
Ее сбили с ног, придавили коленом к земле, грубо скрутили руки за спиной стальным прутом. Рыжие волосы, символ ее гордыни, теперь пачкались в грязи, а в прекрасных глазах бушевала не ярость, а шок — стремительный и всесокрушающий, как обвал.
Бой был коротким, жестоким и безоговорочно односторонним. Наемники, секунду назад чувствовавшие себя хозяевами положения, были смяты, рассеяны и перебиты стальными мечами королевской гвардии. Но в самой гуще событий, у самого края поляны, высокая худая фигура в плаще, цвета мокрой золы, не участвовавшая в сече, сделала шаг назад, в сень векового дуба. Герцог Лорвин. Его глаза, холодные и расчетливые, на мгновение встретились с взглядом Каэллана. Он не улыбнулся. Лишь слегка кивнул, будто отмечая про себя какую-то деталь. Потом шепнул одно-единственное слово, и тени у его ног сгустились, заклубились, поглотив его с головой. Казалось, сама ночь проглотила его. Посланная вдогонку стрела впилась в кору дерева, беспомощно задрожав оперением.
Лорд Каэллан, тяжело дыша, опустил свой исполинский, залитый кровью меч.
— Ускользнул. Проклятый колдун. Но эту змею мы взяли, — он бросил взгляд на Изабеллу, которую уже поднимали на ноги. — Цепями. И в подземелье. Пусть гниет в ожидании суда.
Верховный Жрец, не обращая внимания на побоище, уже колдовал над Ардоном, его старческие руки, несмотря на дрожь, уверенно зажимали рану, а губы шептали молитвы. Маг, бледный как полотно, сквозь стиснутые зубы прошипел:
— Ричард… Дышит ли?
— Дышит, — ответил Каэллан, опускаясь на одно колено рядом с телом короля. Он снял перчатку и грубой, иссеченной шрамами рукой осторожно провел по щеке Ричарда, сметая пыль и пепел. — Но, старый друг, во что они его превратили? Он похож на тень. На призрака.
***
Замок Вельторвидсов, гордая цитадель на утесе, веками бросавшая вызов бурям и врагам, впервые за долгие годы стал не символом мощи, а огромным, холодным лазаретом. Его каменные стены, обычно оглашаемые звоном оружия и придворными речами, теперь поглотила гнетущая, траурная тишина, нарушаемая лишь шепотом лекарей и мерным, пугающим дыханием короля.
Покои Ричарда превратились в святилище, где день и ночь совершались обряды спасения. Лучшие лекари королевства, знахари с дальних границ, привозящие диковинные травы и зелья в запечатанных ларцах, даже молчаливые монахи-аскеты, чьи молитвы, как говорили, могли достучаться до самых глубин забвения, — все они сменяли друг друга у его ложа. Рана на плече, отравленная и воспаленная, была очищена, выжжена каленым железом и зашита золотыми нитями. Его иссохшее тело кормили концентрированными бульонами и настоями редких кореньев, вливая в него жизненные соки по капле, пытаясь разжечь угасший внутренний огонь.
Но сам Ричард отсутствовал. Его грудь поднималась и опадала в ровном, монотонном ритме, сердце билось упрямо и механически, как хорошо отлаженный механизм, лишенный души. Но за его широко открытыми, неподвижными глазами, устремленными в узор на балдахине кровати, не было ни мысли, ни осознания, ни воспоминания. Он был пуст. Его душа, истерзанная ритуалом, отравленная ядом и разорванная предательством, ушла вглубь, в самые потаенные, недоступные врачам и магам уголки сознания, отказываясь возвращаться в мир, принесший ей столько боли.
Ардон, чья собственная жизненная сила, подкрепленная искусством врачей, была поистине титанической, поправлялся на удивление быстро. Уже через неделю он, скрипя зубами от боли, мог сидеть в кресле, подаренном ему когда-то Ричардом. Через две — он, опираясь на новый, вырезанный из черного дерева посох, делал первые неуверенные шаги по узорчатому ковру в своих покоях. Физическая рана затянулась, оставив на его боку длинный, багровый шрам — вечное напоминание о провале, о том, что он не сумел защитить своего короля в самый важный момент.
Но самая глубокая, самая страшная рана была не на теле. Она зияла в его сердце — рана вины, горького, едкого стыда и беспомощности. Он часами, иногда и днями напролет, просиживал у кровати Ричарда, вглядываясь в его неподвижное лицо, пытаясь найти в его чертах хоть какой-то отклик. Он шептал древнейшие заклинания пробуждения, вкладывая в них остатки своей силы. Он взывал к богам, к предкам, к самой судьбе. А подчас он просто разговаривал с ним. Говорил о государственных делах, о донесениях Каэллана, о первом снеге, укрывшем парк, о глупых придворных сплетнях — о чем угодно, лишь бы достучаться до того, что осталось от его короля, друга и последней надежды Остерферда.
Тем временем, лорд Каэллан, не знавший усталости, превратил все королевство в гигантскую, тотальную ловушку. Были опечатаны и взяты под стражу все порты, на горных перевалах выставлены круглосуточные караулы, летучие отряды прочесывали каждую деревню, каждый заброшенный хутор, каждый темный переулок в городах. Ловили Лорвина. Но герцог, словно сам стал тенью, испарился. Никаких следов. Ни одного слуха, ни одной зацепки. Многотысячная сеть, расставленная Каэлланом, оставалась пустой. Это молчание было страшнее любых угроз. Лорвин не просто прятался. Он готовился. Его исчезновение было зловещей отсрочкой, затишьем перед самой страшной бурей.