Латтанский трон

«Обратись к дому своему, обратись к детям своим. Служи им – и они не забудут тебя, как я не забыл отца своего».

Глава I

«Война – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными» – эту мысль одного эльдерца как-то зачитал мне отец. Тогда мне казалось, что я поняла его. Но подлинный смысл этой фразы открылся мне лишь теперь.

Вспоминая его твердый, полный уверенности взгляд, я сжала кулаки до белых костяшек. Коленки саднили, во рту пересохло. Сдув с лица челку, я подняла взгляд на жену царя, без двух минут императора Масерии. Ее темные глаза, широкие брови, плотно сжатые губы, тонкие, но жилистые руки, то, как она сидела на троне, – все говорило о том, что это была властная женщина.

– Встань, – приказала она на моем родном латтанском языке. От ее акцента меня передернуло.

В воздухе стоял смолистый аромат ладана и мирры. Я не сдвинулась с места. В некоторой мере из нежелания повиноваться, но по большей части от непреодолимой слабости в ногах. Меня не кормили с самой остановки в Лептисе. Два воина, которые минуту назад швырнули меня, как мешок с зерном, в ноги к царской жене, не дожидаясь приказа, подняли обратно. Хоть это и было больно, я поблагодарила богов, что они не отпустили меня, а тисками сжали мои руки: упади я – и честь моя пошла бы ко дну вместе со мной.

– Я – твоя повелительница Тия, жена царя Небтауи, да будет он жив, процветающ и здоров, – спокойно проговорила она, осматривая меня с ног до головы. – Могла бы отправить тебя, дочь моего врага, в храмовые невесты на границе с Аштерретом…

Тия сделала паузу, и ее гладкая ладонь потянулась к тонкому загорелому подбородку. В ее взгляде не читалось ни капли сочувствия. В нем не читалось ничего, кроме того удовольствия, что получают люди, когда их враг жалок и стоит перед ними на коленях.

«Запугать меня не удастся, vipera venenata[1]», – промелькнула мысль у меня в голове, но я проследила, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Убить меня она не может, ведь тогда шантажировать моего отца будет нечем. А со всем остальным, что бы она ни приказала, я справлюсь. Главное, не показывать своей слабости.

– Но сегодня Боги благосклонны к тебе, ведь я милосердна, – наконец, промолвила она все также на моем родном языке, настолько бесстрастно, что я на секунду восхитилась ею. – Представься.

Я молчала. Стражи сжали кулаки на моих предплечьях так, что я чуть не взвизгнула. Закусив губу от боли, я все же ответила на языке, которому меня учили с самого детства:

– Вам знакомо мое имя, царская жена.

Брови Тии невольно взлетели вверх. Не скрывая удивления моему знанию масерского, она усмехнулась и продолжила разговор уже на языке своей страны:

– И все же. Представься.

Глаза заливал пот, в них лезли волосы, а хватка стражей не ослабевала. Кончики моих пальцев начало сводить. Я держалась достойно, но силы утекали от меня, как песок пустыни Адж[2] сквозь пальцы.

– Мое имя Наура, я дочь цезаря Луция из династии Антонинов и наследница Латтанского престола, – выпалила я. А следующие слова вылетели из моих уст сами по себе, и я сразу пожалела о них: – И когда-нибудь я смогу править, не называя себя ничьей женой и ничьей матерью, в отличие от вас, царская супруга.

Женщина громко рассмеялась, а в моих глазах загорелся недобрый огонь обиды вперемешку с яростью. Как нелепо, наверное, я сейчас выглядела. «Не сдавайся» – повторяла я себе, расправляя морщинки между бровей и возвращая спокойное выражение лица.

– Мне не следует уподобляться вам, латтанцам, и унижать тебя напоминанием о недавнем падении Латтанской империи от рук моего мужа. К слову сказать, я горжусь называться его женой. Да и для наследницы престола ты слишком мало знаешь об уважении к культуре чужой страны… В тебе нет того, что делает слова правителя весомыми – ни силы ума, ни силы чресел.

Медленные рассуждения женщины сопровождались еле заметной улыбкой, но я обратила на это внимание только на контрасте с резкостью ее последующих приказов:

– Будешь жить в Институте на Западном берегу. Кто знает, может, станешь почитательницей, а то и супругой бога? – Она осклабилась. – Проводите нашу маленькую наследницу в ее новый дом. Возьмите лошадей из царской конюшни.

Путь не занял больше получаса, но казалось, мы ехали вечность. Меня поставили на колесницу к одному из воинов. Как бы крепко он ни держал меня, из-за связанных рук и слабости в ногах сохранять равновесие было тяжело, и пару раз я чуть не свалилась на землю. Волосы закрывали мне обзор. Я перестала пытаться поправить их резкими движениями головы сразу, как мы вышли на залитую ослепляющими лучами масерского солнца улицу.

Спустя какое-то время меня переволокли на маленькую серповидную лодку. Весь путь стражник молчал – видимо, его недружелюбный напарник остался при своей повелительнице. Впрочем, теперь, зная, что я говорю на их родном языке, они бы вряд ли стали много болтать.

Хоть я и плохо видела, но сразу поняла, что вез меня тот, что был поплечистее. Жирные смоляные космы уложены за уши, темная сухая кожа натянута на скуластое, острое лицо; узкий прямой нос, и глаза – черные, с чуть опущенными веками, будто в вечной задумчивости. Пахло от него потом и маслом, которым он натирал плечи каждый день нашего пути. Ноги босые, в песке. Поясная повязка – несвежая, вся в темных пятнах, с туго завязанным узлом на бедре.

Он держался прямо. В нем чувствовалась не военная выправка, скорее достоинство человека, уверенного в своей земле и своей правде. Уверенного в том, что я его главный враг.

Вдали шумел город: звон меди, чьи-то голоса, смех и детский плач. Все звуки приглушались плотной пеленой пыли. Только плеск Хапи был отчетлив – ленивый, с резким запахом ила и водорослей. Но было в нем и что-то утешающее.

Еще на уроках Онесикрата я узнала об одной странности, которая никак не укладывалась в моей голове.

– Западный берег Хапи, – говорил он, – на самом деле находится на востоке.

Я помню, как тогда нахмурилась: реки ведь текут в одном направлении, солнце встает и садится одинаково для всех людей. Но грамматик, улыбаясь, снова и снова повторял:

– Масерцы считают иначе. Они воспринимают мир не так, как его видим мы на латтанских картах. Для них Хапи течет из Нибута – снизу вверх, и все в их мыслях разворачивается наоборот.

И потому, когда они говорят «западный берег», я вижу его справа от солнца, а они – слева. Их стороны света – словно отражение в воде, где все перевернуто и все равно остается правильным.

Мне всегда казалось это странным, почти упрямым. Но чем больше я слушала Онесикрата, тем яснее понимала: масерцы во всем отличались от нас – даже в таких незначительных на первый взгляд мелочах.

Река напомнила мне о жажде, и язык прошелся по нёбу – сухому, как натянутый пергамент. По моей щеке потекла нежданная горячая слеза, я даже не сразу поняла, что она принадлежит мне. И сама того не замечая, задремала.

– Здравствуй, хенеретет Меритмут, – пробубнил мой страж, пришвартовавшись после непродолжительного плаванья. Лодка раскачалась от его быстрых шагов.

– Да воссияет твое лицо, – спокойно ответила незнакомка.

Мужчина резко поднял меня за шиворот и потащил, чтобы поставить на причал – прямо перед темноволосой женщиной в длинном облегающем платье цвета прибрежной лилии. Он наспех передал ей свернутое письмо, поклонился с уважением и поспешил удалиться. Думаю, после такого долгого путешествия из самой столицы Латтанской империи он мечтал поскорее попасть домой, поцеловать любимую жену и обнять своих детей, которые с ребяческим восторгом встретили бы его еще на подходе к дому. И в этот момент он даже не вспомнит о том, что лишил меня всего, что у меня было.

«Пусть наслаждается последними минутами спокойствия, – мысленно разгорячилась я. – Скоро и на его улице будет война».

Рафинированная особа, проводив его взглядом, повернулась в мою сторону. Чистая, как сама Веста[3], она излучала несвойственные мне спокойствие и непоколебимую уверенность. Ее нежная ладонь легла мне на плечо, но, когда я вздрогнула от ее прикосновения, женщина одернула руку, словно обожглась.

Черные глаза осматривали меня так, будто я была изголодавшейся нищенкой. Хотя, скорее всего, именно так я и выглядела. Я опустила взгляд на лохмотья, которые остались от моей любимой шелковой туники, и чуть не упала от внезапного головокружения и приступа тошноты.

– Пойдем со мной, девочка, – только и вымолвила она, аккуратно взяв меня под руку.

Меритмут, как назвал ее мой похититель, мягко потянула меня за собой по узким песчаным улочкам. Я ощущала на себе множество взглядов, но по сторонам не смотрела. Мне было совершенно не до этого. Я даже не успевала злиться, беспокоясь лишь о том, как бы мне не упасть, споткнувшись о внезапно появившийся под ногами выступ.

Меритмут иногда здоровалась с прохожими, и я невольно обратила внимание, что нам встречаются только женщины. Когда я все же случайно встретилась с одной из них взглядом, то заметила плохо скрываемое любопытство. Будто я была новой зверушкой на гладиаторской арене, которую вот-вот проткнут гладиусом[4] на потеху замершей в ожидании публике.

Наконец, мы зашли в более-менее прохладное помещение, спрятавшее меня от обжигающего солнца. Новая знакомая посадила меня на стул. Я с облегчением выдохнула, когда, взяв со стола нож, она одним грациозным движением разрезала веревки у меня на руках, а потом убрала волосы с моего исцарапанного лица.

Я осмотрелась. Сидела я на одном из многочисленных стульев вокруг длинного деревянного стола, устланного тростником. Стены были усеяны иероглифами и изображениями пышных празднеств с многочисленными кушаньями, людьми и зооморфными[5] богами.

Звон посуды отвлек меня от созерцания окружающей обстановки, и я с жадностью метнула взгляд в сторону женщины в белом платье. Она поставила передо мной столько еды, что у меня разбежались глаза: целая буханка хлеба, лук, горох и даже жареная перепелка, а из кружки, источавшей хмельной аромат, тонкой струей текла белая пена.

Я вопросительно взглянула на женщину, на что та ответила кротким кивком и тихо села рядом. Я набросилась на угощение, как голодный зверь, не забывая запивать все пивом. Либо мне показалось это от голода, либо масерское пиво и правда было очень вкусным. Пока я ела, женщина изучила письмо, переданное воином. А после внимательно наблюдала за каждым моим действием, пока я не отправила в рот последний кусочек хлеба, которым до блеска вычистила тарелку, и не сделала последний глоток из кружки. Живот, переполнившись, приятно побаливал, и меня начало клонить в сон.

– Я одна из жриц Амона, и имя мне Меритмут, – наконец, проговорила женщина. – Тебя зовут Наура? Необычное имя. Похоже больше на аштерретское, нежели на латтанское.

– Меритмут? «Любимая богиней Мут», если не ошибаюсь, – проговорила я, смотря жрице прямо в глаза.

– Царица, конечно, сообщила о том, что ты знаешь масерский язык, но я все равно приятно удивлена, – кивнула Меритмут, подтверждая мое предположение. – Может, тебе известно и то, как устроен наш женский Институт?

Я отрицательно мотнула головой и провела рукой по переполненному животу.

– Со всем почтением к вам, высокоуважаемая жрица, но верю, что мне это не понадобится.

– И отчего же это?

Собеседница выгнула бровь.

– Я уверена, мой отец в скором времени пришлет за мной послов и вернет меня домой.

Жрица смерила меня кошачьим взглядом и промурлыкала:

– А если не пришлет?

Я нервно сглотнула. Этого я боялась больше всего – поражения своей семьи и жизни в чужой стране, без возможности вернуться домой. Все, к чему меня готовили, мой долг перед страной, мои мечты – как бы сказали эльдерцы, все канет в Лету. Вся моя жизнь, прошлая и будущая, потеряет смысл. Наблюдать за падением родной семьи и всей Латтании… Лучше сразу умереть. Как же тяжело быть зависимой от воли других.

– Пришлет, – отчеканила я, сжимая кулаки.

– И все же, сейчас ты здесь, – пожала плечами жрица. – Ознакомиться с местным бытом, хотя бы на короткий срок, тебе не помешает.

Я в этом сильно сомневалась, но все же кивнула. Если буду повиноваться, никто не увидит во мне угрозу.

Глава II

Я лежала на мягкой кровати, с головой погрузившись в новый свиток, который купила у Атректа сегодняшним утром. Хитрый старик снова навесил на него ярлык с более подходящим моему статусу названием, чтобы я смогла протащить его через весь дворец и остаться незамеченной.

В этот раз по дороге домой я наткнулась на своего грамматика Онесикрата, который, завидев меня, прохаживающейся посреди бела дня по городу без сопровождения, начал было читать нотации. Но заприметив в моих руках «Начала» Катона и приятно удивившись, оценил мое рвение к знаниям и, лукаво подмигнув, посоветовал не возвращаться домой после захода солнца. Знал бы он, как я при лунном свете буду перепрыгивать со строчки на строчку и переживать за судьбу Алексимарха, который так страстно полюбил дочь гетеры.

Вдруг дверь отворилась. Я подпрыгнула от неожиданности и страха быть пойманной и, засуетившись, спрятала свиток под подушку. Мама тихо вошла в комнату и заперла дверь. Она всегда двигалась плавно, с той врожденной грацией, которой не обучишь. Волнистые темные волосы обрамляли ее утонченное лицо. Нос – прямой, будто вырезанный из мрамора рукой терпеливого ваятеля – придавал ее облику строгость, которую, в свою очередь, смягчали губы. Те самые губы, что касались моего лба перед сном, теперь сжались в тонкую, дрожащую линию. Зеленые глаза, обычно ясные и спокойные, расширились от тревоги. Я хотела спросить, зачем она пришла, но мама приложила указательный палец к губам, призывая к тишине. Только теперь я заметила, насколько она напряжена. В ее взгляде читался страх. Казалось, она хотела что-то сказать, но, открыв рот, никак не могла сформулировать мысль и, глубоко вдохнув, вновь сжала губы.

– Мама, что случилось? – спросила я. – Не томи!

Наконец, она вернула себе выдержку и, схватив меня за руку, потащила на балкон, выходящий во внутренний дворик.

– Дорогая, нам надо выбираться отсюда, и как можно скорее, – прошептала она, сжимая мою вспотевшую ладонь еще крепче.

Меня охватила паника, и я с головы до ног покрылась мурашками.

– Что происходит?!

Ответ не заставил себя ждать. Из коридора послышался чей-то крик и звон металла.

– Масерцы, – ответила императрица, плотно сжав губы.

Я посмотрела вниз – на фонтан с мраморной Венерой, мирно льющей воду из большой морской раковины, будто в этом позднем вечере не было место беспокойству. Она задумчиво улыбалась, как всегда, равнодушная к дворцовой суете. Виноградная лоза, цепляясь за еще теплый камень, тянулась по стене, плотно прилегая к ней, словно пыталась обнять. А подо мной – чуть меньше, чем в двух пертиках[6], – расстилалась ребристая брусчатка.

– Ты первая, – подтолкнула меня к мраморной балюстраде мама.

Я хотела было поспорить, но в дверь врезалось что-то очень тяжелое. Я последний раз испуганно взглянула на маму, чьи темно-каштановые волосы растрепались на ветру, и бесстрашно перекинула ногу через ограждение, хватаясь за хлипкие ветки многолетней лозы.

В комнате послышались мужские голоса и торопливый топот.

– Они со мной ничего не сделают, – бросила мама, последний раз встречаясь со мной взглядом. В ее глазах не было ни капли страха, только гнев. – Беги отсюда, как можно дальше и быстрее.

Не успела я сделать и пары движений, как лоза начала рваться, моя нога соскользнула со стены, и я сорвалась, упав на твердую землю. Слава богам и моим частым тренировкам в сферистериуме, я быстро сгруппировалась, ничего себе не сломав и округлив спину, перекатилась на бок через правое плечо и спряталась за раскидистым кустом роз. Сердце стучало в висках, а сбитое дыхание заглушало все окружающие звуки. Но мое падение не прошло бесследно: ноющая боль растеклась по рукам и ногам. Я прислушалась и, сосредоточившись на звуках сверху, наконец разобрала чью-то речь.

– Где твоя дочь? – прорычал мужчина на ломаном латтанском.

Мама молчала.

– Ты слышала его? – прозвучал второй голос. – Отвечай давай.

– Мои уши глухи, а глаза слепы, когда разум занят размышлениями, – медленно проговорила мама.

«Вот что-что, а тянуть время разговорами она умеет», – заметила я, поражаясь ее спокойствию.

Я, наконец, решилась встать и осторожно пройти вдоль стены, чтобы через кухню добраться до конюшни. Что предпринять дальше, я не знала, но делать было нечего – оставаться тут было глупо. Я молила богов, чтобы они оберегали мою мать, хотя бы потому что она так сильно в них верила.

Шаг за шагом я пробиралась к деревянной двери, царапаясь о колючие шипы кустарника, который, казалось, сам тянулся ко мне с непреодолимым желанием выколоть мне глаза. Пару раз я споткнулась о камни, едва не вскрикнув, но в ту же секунду, затаив дыхание, поднимала взгляд в сторону балкона и других темных окон, выходящих во двор. Кто-то мог наблюдать за мной. Или уже наблюдал.

– Во имя Януса, не торопите меня, масерцы. Все равно вашему желанию даже моя быстрота будет задержкой, – снова послышался мамин голос сверху.

Когда я закрывала за собой тяжелую дверь, она предательски заскрипела. Я зажмурилась, затаив дыхание, и замерла – казалось, этот звук разлетелся эхом по всем дворцовым коридорам. Но судя по всему, никто ничего не услышал. Я уже чуть было не начала шептать благодарности богам, как взгляд скользнул к узкой щели. От увиденного все внутри меня оборвалось.

Один из масерцев, не выдержав маминых разговоров, вскинул руку и ударил ее в висок – ребром ладони, в которой зажат был хопеш, изогнутое оружие с тяжелым лезвием. Удар был точным, выверенным, четким. Императрица Октавия пошатнулась и рухнула, не издав ни единого звука.

Второй мужчина уже нагнулся, чтобы перекинуть ее через плечо, как безжизненную тряпичную куклу. Я зажала рот ладонью, сдерживая крик, который рвался из самой груди. Глаза мгновенно наполнились слезами, но я не могла ни плакать, ни дышать. Назойливые мысли о моей бесполезности и никчемности кружили в голове, как весенние мухи.

Ты ничего не можешь сделать. Ты бесполезна. Бесполезна.

Один из воинов обвел взглядом двор. Я молниеносно спряталась за холодной каменной стеной, как будто он мог меня увидеть.

«Где, лявра их побери, все преторианцы, когда они так нужны? – только и смогла возмутиться я, стараясь мысленно найти хоть какую-то помощь. – В чем смысл охраны, если она исчезает сразу, как только появляется опасность?»

Мысли в голове закрутились с бешеной скоростью, когда на меня снизошло озарение. Оружейная. Место, куда мне всегда запрещали заходить.

А если имел место подкуп? Тогда идти туда – все равно что на публичную казнь.

Собрав всю волю в кулак, я все же побежала в сторону конюшни.

Я неслась по мозаичным полам родного дворца, под ногами мелькали сцены из мифов, выложенные из тессеры: Орфей, укрощающий диких зверей, Эней с Анхисом на плечах, Диана с луком в зарослях лавра. Мозаики были знакомы мне с детства, но сейчас казались чужими и пугающими. Высокие коринфские колонны из разноцветного мрамора чередовались с нишами, в которых стояли бюсты предков – суровые лица, покрытые полутенью от лампад. Они смотрели на меня строже обычного.

Пробегая мимо кладовой, где стояли мешки с мукой, гидрии с гарумом и вином, сложенные бронзовые блюда и серебряные кубки, я на бегу выхватила нож. Кажется, это был нож для разделки рыбы – не слишком острый, но достаточно прочный. Его рукоять была инкрустирована уже потемневшей костью.

Так быстро я не бегала никогда. Я слышала, как гулко стучат мои сандалии, как от страха сводит челюсть, и зубы, кажется, вот-вот раскрошатся от давления. Пурпурная шелковая стола предательски путалась в ногах. Я изо всех сил прижимала ее к бедрам, чтобы не упасть.

Наконец я добралась до двери, ведущей во внешний двор. Я на цыпочках вышла наружу, молясь, чтобы старые петли не скрипнули.

Ночной ветер с Тибра коснулся моего лица. Пахло навозом, сеном и мокрой землей. На душе сразу стало тише. Далеко впереди ржала лошадь. Запах конюшни странным образом придавал мне уверенности. Влажная брусчатка липла к подошвам, я ступала осторожно, почти не дыша. Где-то в темноте закаркал ворон, и я подскочила на месте, осторожно осмотревшись. Ни души.

В конюшне тоже не было никого, кроме возбужденных жеребцов. Я не смогла сдержать легкую улыбку, заметив белую гриву своего любимчика, и заткнула нож за пояс. Подойдя к нему, я успокаивающе погладила породистого коня по носу, а тот в ответ тихо, но возмущенно заржал, обнюхивая мои пустые ладони.

– Извини, Альби, сегодня без угощений, – я посмотрела в его бездонные грустные глаза. Он всегда чувствовал, когда я из-за чего-то переживаю. Да и вообще был самым добрым конем из всех, кого я встречала.

Внезапно ворота конюшни распахнулись. Я встретилась взглядом с кудрявым масерцем, кажется, моим ровесником. Внутри у меня все съежилось. Но в его глазах… Казалось, он был напуган еще больше, чем я. Рука потянулась к ножу за поясом. Альбус напряженно переминался с ноги на ногу, задрав морду вверх. Если этот парень один, я спокойно могу с ним справиться.

Но не тут-то было.

– Вадж[7] Изи, она тут! – закричал парень, не отводя от меня взгляда.

– Лявра тебя побери, парень, – ругнулась я, доставая кухонный нож.

Нельзя было терять ни секунды, и, на всякий случай оглянувшись на задние двери, я быстрым шагом направилась к нежданному гостю. Мальчишка попятился, неумело направляя на меня свою булаву, что лишь добавило мне уверенности. Я схватила его за руку, которой он собирался замахнуться, и со всей силой притянула к себе, резко приставив нож к горлу. В тот момент мне тоже было страшно, но виду я не подала. Даже когда от волнения перед глазами появились темные пятна.

Ворота отворились, и в проеме показались двое мужчин, одного из которых я видела на балконе своей комнаты. На моих противниках не было доспехов, но это не умаляло их уверенность в своем превосходстве. Меня переполнила неконтролируемая ярость, и парень в моих объятьях взвизгнул – кажется, я, сама того не заметив, еще сильнее прижала нож к его горлу.

«Тот, кто побеждает свой гнев, побеждает и своих врагов», – вспомнила я одно из наставлений отца, смотря маминому обидчику прямо в глаза. Как в такой ситуации унять бушующий гнев? Я не знала.

Я глубоко вдохнула, и, прикрыв глаза, резко провела ножом по горлу юноши. Его загорелая кожа была натянута, а кровь – густой, теплой – винный соус на пиру Плутона. Она брызнула на лицо, обожгла щеки, попала на губы. Он обмяк в моих руках, и я ослабила хватку. К горлу подступил тошнотворный ком, а на языке чувствовался вкус металла. Я сглотнула.

Мужчины испуганно переглянулись. Шаг назад, еще один – будто чем сильнее они отдалялись от меня, тем дальше они были от смерти. Только что живой – их товарищ, их собрат по оружию – теперь лежал у моих ног в луже крови. Наверное, такого развития событий они совсем не ждали. Честно говоря, я тоже. Но рука моя не дрогнула, и взгляд я не отвела.

В следующую секунду все изменилось. Посмотрев в мою сторону, они вдруг облегченно выдохнули и остановились. Теперь уже я рассматривала их, растерянно нахмурив брови – до тех пор, пока не поняла: они смотрели не на меня, а на того, кто стоял за мной.

Позади раздался лающий смех, от которого по спине пробежала холодная капля пота. Я, не задумываясь о последствиях, развернулась. Рядом с Альби, моим верным другом, стоял еще один масерец. На вид он был старше и опытнее, а на его лице красовался глубокий шрам. Одной рукой он кормил моего коня морковью, а в другой держал хопеш – типичное масерское оружие. Я сразу поняла, к чему все ведет, и мое сердце бешено заколотилось.

– Либо ты идешь с нами, либо это была его последняя трапеза, – выдохнул он, задыхаясь от смеха.