В моем доме мелочей нет

У храма она опять встретила того же мужчину. Он держал несколько свечей в руке. Народу было много, все проходили быстро мимо него, кто-то смотрел с отвращением, кто-то с сочувствием, но никто не бросал ни монетки. Увидев Марину, он сам с ней заговорил:

— Здравствуйте. Смотрите, я купил свечи! — он радовался, как мальчишка.

— Я рада, — сказала Марина, удивляясь.

— Хотите, я ещё вам дам денег? — и Марина протянула пятьсот рублей.

— Нет, — сказал мужчина, — я ещё те не все потратил, купил пока немного. Остальные оставил. Спасибо вам большое.

— Да не за что, — и Марина стала выходить обратно.

Вдруг мужчина спрашивает:

— А вы разве не на службу?

Марина замешкалась. Мужчина продолжил:

— Можно вас попросить поставить свечки? Вот эти четыре.

Марина так опешила, что даже не замечала, как прихожане косились на них, проходя мимо. Сама не зная почему, взяла свечи и сказала:

— Конечно.

Мужчина сказал:

— Три за упокой — за Николая, Надежду, Ивана. А одну за здравие — это вы за себя поставьте. Спасибо вам.

И он сделал ей поклон. Марина даже покраснела. Сделав пару шагов от него, она вдруг обернулась и спросила:

— А почему вы сами не зайдёте и не поставите?

Мужчина смутился:

— Видите ли, не по дресс-коду одет. Никто не захочет рядом со мной стоять. Не хочу создавать неудобство людям. Спасибо ещё раз.

Марина пошла в сторону храма и вдруг осознала, что одета в брюки и не взяла платок. Её охватила паника: как же она войдёт, как же она поставит эти свечи, ведь она ничего не знает. Она повернулась и хотела отказаться, но мужчины уже не было. Марина стояла и не знала, что ей делать. Сначала она не решалась войти, ждала — вдруг кто-то ещё знакомый подойдёт, и она передаст ему свечи. Но люди шли незнакомые. И тогда Марина решилась войти. Кто знает, что она некрещёная. Тихонько поставит и уйдёт. На входе в храм она не нашла ни платков, ни юбок — что делать, пошла так. Зашла и поняла, что быстро отсюда ей не уйти. Сначала она стояла вся в напряжении, но потом, слушая батюшку и церковное пение, успокоилась. Просто стояла.

Служба закончилась. Люди потянулись к выходу, кто-то задерживался у икон, кто-то уже торопился домой. Марина стояла, не двигаясь, словно боялась, что если она сделает шаг, всё исчезнет — и тишина внутри, и тёплый воск в руках, и это странное чувство, что она на несколько минут перестала быть чужой.

Она вспомнила про свечи. Нашла подсвечник, поставила одну, потом вторую. Руки тряслись. Она не знала, как правильно — сколько раз перекреститься, в какую сторону подойти. Просто ставила и отходила. Третью поставила криво, свеча накренилась, и Марина машинально поправила её пальцами.

— Ну и что ты тут делаешь?

Марина вздрогнула. Клавдия Семёновна стояла рядом, суровая и прямая, как столб. Платок повязан ровно, юбка до щиколотки, в руках — маленькая книжечка с молитвами. Она смотрела на Марину так, будто застала её за чем-то постыдным.

— Клавдия Семёновна... — Марина растерялась. — Я вот... свечи поставила.

— Вижу, что поставила. А кто тебя пускать-то разрешил? Ты ведь не крещёная. Я тебе вчера что говорила?

— Говорили, что нельзя...

— Вот именно! Нельзя! А ты взяла и пришла. И свечи трогаешь, и стоишь, как будто так и надо. Ты понимаешь, что это грех?

Марина молчала. Клавдия Семёновна продолжала, но уже тише, оглядываясь на выходящих прихожан:

— И свечи-то не так ставишь. Сначала за здравие надо, потом за упокой. А ты как попало. И перекреститься ты толком не умеешь, я видела.

— Клавдия Семёновна, — Марина вдруг выпрямилась и посмотрела ей в глаза, — я не для себя их ставила. Мне мужчина попросил. У входа сидел, у калитки. Он сказал, ему не пустят из-за одежды. Вот и попросил поставить. За Николая, Надежду, Ивана — за упокой. И одну за здравие, за меня.

Клавдия Семёновна прищурилась.

— Какой ещё мужчина? Тот, что у калитки сидит?

— Да, он самый.

— Так это пьянчуга местный! Все его знают! — Клавдия Семёновна зашептала, но в шёпоте её было столько яда, что Марина отступила на шаг. — Он каждый день там сидит, побирается, а потом — вот это вот, — она снова щёлкнула пальцами по шее. — А ты ему деньги дала, и свечи за него ставишь. Пусть сам идёт, если такой праведный. Нет, он, видите ли, попросил. Грешить ему лень, а тебя послать — это пожалуйста.