Ты под моими шрамами

Глава 3

Прошло четыре дня после той поездки в машине, и Сорим почти убедила себя, что ничего не случилось. Она делала вид так хорошо, что сама почти поверила, просто устала, согласилась на поездку, потому что ноги не держали, а идти пешком было слишком далеко. Ничего личного. Ничего, что стоило бы запомнить. Она вставала затемно, бегала, пока город ещё спал, приходила в спортзал первой и уходила последней, заставляя девчонок отрабатывать элементы до дрожи в коленях. Тренировки стали жестче, чем обычно, она не могла позволить себе думать, а когда тело выложено до предела, мысли не лезут в голову.

Итан, напротив, не мог забыть ни одной детали того вечера. Её голос, уставший и холодный, когда она согласилась сесть в машину. Её руки, прижатые к животу, будто она пыталась утихомирить боль, которую не хотела показывать. Её лицо в полумраке салона, бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые не скрывала даже темнота. Он прокручивал эти минуты снова и снова, пытаясь понять, что именно его так зацепило. Не красота, хотя она была прекрасна, даже уставшая и как обычно равнодушная. Что-то другое. Какая-то трещина в её ледяной броне, которую она сама, кажется, не замечала. Или замечала, но слишком устала прятать.

В колледже они пересекались каждый день: в коридорах, в столовой, во дворе. Сорим проходила мимо, не поднимая глаз, или смотрела сквозь него так, будто он был прозрачным. Иногда она бросала короткое «привет» в ответ на его, ровно настолько вежливое, чтобы не показаться грубой, и достаточно холодное, чтобы между ними снова вырос лёд. Итан не настаивал. Он улыбался, кивал, делал вид, что ему достаточно этих крошечных подачек. Но внутри кипело, он хотел большего.

Однажды он написал ей записку. Просто сложил листок вчетверо, написал одну фразу и положил на край её шкафчика, пока рядом никого не было. «Ты сегодня сияла на тренировке. Просто чтобы ты знала». Он не надеялся на ответ. Он вообще не был уверен, что она прочитает, а не выбросит, не взглянув. Но когда Сорим открыла шкафчик после занятий и увидела этот сложенный кусочек бумаги, она замерла на секунду. Прочитала. Сжала в кулаке так, что листок помялся. Выбросить не смогла, сунула в карман джинсов, будто это был фантик, который просто куда-то нужно было деть.

Эшли ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает, Сорим не была уверена. Подруга жила в своём шумном, ярком мире, где не было места подсчёту калорий или ночным кошмарам о еде, калориях, огромных ногах или необъятном животе. Её новый роман с Джейсоном (а в том, что это роман, сомневаться не приходилось, Эшли светилась, как новогодняя гирлянда) поглощал её целиком, и Сорим была даже рада. Меньше вопросов к ней. Меньше тревожных взглядов в её сторону. А значит меньше необходимости врать подруге.

В пятницу они встретились в небольшом кафе недалеко от колледжа, Эшли настояла, сказала, что соскучилась и что Сорим слишком много тренируется и слишком мало живёт. Они заказали тарелку закусок на двоих: начос с сыром, острые крылышки, овощные палочки с хумусом. Сорим смотрела на еду и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая волна паники. Она уже подсчитывала калории, уже прикидывала, сколько придётся бежать завтра утром, чтобы сжечь хотя бы половину.

— Итак, — Эшли откусила кусочек начос и зажмурилась от удовольствия, — рассказывай. Как прошел твой героический побег с Итаном в тот вечер? Только честно, я все равно узнаю, буду его расспрашивать, если сама не расскажешь.

Сорим взяла палочку сельдерея, поднесла ко рту и вовремя спохватилась — задала вопрос, чтобы не жевать.

— С чего ты взяла, что было что рассказывать? Он просто подвез меня.

Эшли проглотила, потянулась за следующим куском, не отрывая от подруги сияющих глаз.

— Просто? Милая, я видела его лицо, когда ты согласилась сесть в его машину. Этот парень готов ради тебя на всё. Даже уйти с вечеринки, организованной в его честь.

— Он молчал всю дорогу, потому что пообещал, — Сорим поднесла палочку к губам, отвлекла Эшли очередными словами, сделала вид, что откусила, и положила её обратно на тарелку. — И я всё ещё ему не доверяю.

— О, боже, — Эшли закатила глаза и потянулась за крылышком, обмакивая его в соус. — Ты никому не доверяешь. Ты ведь понимаешь, что не все футболисты такие же говнюки, как Кайл? Если тебе не повезло с одним, это еще ничего не значит.

Сорим промолчала, потому что это было правдой. Она взяла другой кусочек — маленькую, почти не содержащую калорий морковку — и снова поднесла ко рту, но в последний момент опустила руку, делая вид, что задумалась над ответом.

— Ладно, хватит обо мне, — сказала она, чувствуя, как желудок сводит спазмом от голода и страха одновременно. — Расскажи лучше про Джейсона. Вы оторваться друг от друга от не можете, у вас настолько все серьезно?

Эшли просияла так, будто её только что попросили рассказать самую любимую историю. Она отложила крылышко (уже третье), облизала пальцы и подалась вперёд, опираясь локтями на стол.

— Ты еще спрашиваешь? Мы вчера говорили о том, чтобы съехаться. Представляешь? Через три недели знакомства! Я думала, я сумасшедшая, но он сам предложил.

Сорим кивнула, делая вид, что жуёт. Очередная морковка, которую она так и не откусила, исчезла в салфетке под столом.

— Это слишком быстро, — сказала она задумчиво, хотя внутри всё сжималось от мысли, что кто-то может так легко, так безоглядно доверять другому человеку.

— Быстро, — согласилась Эшли, не замечая, что тарелка перед Сорим почти не тронута, а её собственная половина закусок давно съедена. — Но я чувствую, что это правильно. С ним легко. Понимаешь? С ним я могу быть просто собой. Я просто... я есть, и ему этого достаточно.

Сорим смотрела на подругу, счастливую, болтливую, полную жизни, и чувствовала, как между ними разверзается пропасть. Эшли говорила на языке, который Сорим разучилась понимать. Язык доверия. Язык, на котором можно попросить помощи, не боясь, что тебя предадут. Она когда-то знала его, но забыла. Или разучила намеренно, потому что проще было молчать и делать вид, что всё в порядке.

— Я рада за тебя, — сказала она, и это была чистая правда, даже несмотря на то, насколько разными они были.

Эшли улыбнулась и потянулась за последним куском начос, даже не заметив, что съела почти всё сама. Даже то, что Сорим перекладывала на ее тарелку, пока Эшли увлеченно рассказывала про Джейсона.

— Слушай, а ты не хочешь... — начала она, но Сорим перебила её, чувствуя, что ещё один вопрос о её личной жизни станет отправной точкой для чего-то, что она не готова раскрывать.

— Мне уже пора, у меня тренировка через час. И нужно ещё с ребятами разобрать программу.

Она поднялась, оставив на столе купюру, свою долю, которую Эшли как обычно попыталась вернуть, прекрасно зная финансовое положение подруги и её семьи. Сорим часто экономила на многом, но была слишком гордой, чтобы признать это. По дороге к выходу Сорим почувствовала, что голова слегка кружится, потому то она была слишком долго без еды, выпила слишком много кофе, и слишком мало спала. Она сделала вид, что споткнулась о порожек, и вышла на улицу, глубоко вдыхая холодный воздух.

Домой она шла пешком, хотя могла бы сесть на автобус, если бы не оставила только что эти деньги в кафе. По крайней мере она могла сжечь лишние калории, и пока живот урчал, она отвлекалась, считая шаги. Тысяча двести. Тысяча пятьсот. Сорим всегда превращала движение в цифры, а цифры в исчезающие килограммы. Воображаемое спокойствие.

Глава 4

Солнце клонилось к закату, вытягивая длинные тени по краям футбольного поля. С одной стороны бегали в синих футболках парни футбольной команды, с другой — на размеченной для тренировок площадке отрабатывали поддержки группа чирлидеров. Гул голосов, свистки тренера, хлопки ладоней по мячу и ритмичные команды Сорим — всё смешивалось в общий спортивный шум, который она любила больше звенящей тишины собственных мыслей.

— Джина, выше ногу, ты не на пляже. Марго, держи спину, а то я сама тебя выпрямлю.

Девушки засмеялись, потому что знали, Сорим никогда не кричала по-настоящему. Она была требовательной, даже жёсткой периодами, но справедливой. И они платили ей любовью и преданностью. Когда два года назад команда осталась без тренера, Сорим просто взяла эту роль на себя, сказав им, что она справится. И Сорим действительно справилась. Вытащила их с уровня «кое-как синхронно машем руками» до призёров соревнований между колледжами их штата. Ребята не только уважали её, но в неё они верили. Может быть, даже больше, чем она верила в себя.

— Сорим, смотри, что я научилась делать! — Ким, самая младшая в команде, первокурсница с вечно растрёпанным хвостом, попыталась выполнить сложный поворот в воздухе и приземлилась на пятую точку, вызвав новый взрыв смеха.

Сорим подошла, протянула руку и помогла подняться.

— Почти, — сказала она. Сорим звучала не насмешливо, она никогда не высмеивала чужие неудачи. Её голос был поддерживающим, как и её взгляд. — Ещё две недели и сделаешь идеально.

Ким просияла. А Сорим вдруг поймала себя на мысли, что эта первокурсница напоминает ей себя — ту себя, которая когда-то впервые пришла на просмотр, полная надежд и страха. Только у Ким всё будет иначе. Сорим сделает для этого всё, что сможет.

Слишком задумавшись, Сорим повернулась в сторону футбольной команды и даже не успела отвести взгляда.

На противоположной стороне поля, у дальней бровки, шла разминка футболистов. Итан получил мяч, отдал пас и должен был рвануть вперёд, но его взгляд зацепился за Сорим, он замер на секунду и пропустил передачу. Дэвид выругался, кто-то свистнул.

— Ли, ты там чирлидершу рассматриваешь или играть будем? — крикнул один из защитников, и парни заржали.

Итан отмахнулся, натягивая улыбку, но тут же снова посмотрел туда, где Сорим уже поправляла стойку Марго. Её движения были резкими, отточенными, но в свете низкого солнца она выглядела почти хрупкой: бледное лицо, глубокие тени под глазами, которых он раньше не замечал.

Кайл, капитан, пробежал мимо и негромко, так чтобы слышали только свои, бросил:

— Оставьте его, парни. У нашего малыша важная причина, правда, Итан?

В его голосе скользнуло что-то скользкое, почти незаметное, если не знать, к чему прислушиваться. Итан не понял подтекста — или сделал вид — и просто улыбнулся, возвращаясь в игру.

А Сорим на той стороне чувствовала его взгляд затылком, спиной, каждой клеткой, которая вопреки её воле трепетала под кожей. Ей хотелось обернуться, проверить, правда ли он смотрит, но она запретила себе. Запретила себе даже думать о том, почему ей вообще не всё равно.

Кайл что-то крикнул, и Итан наконец отвёл взгляд, но в голове Сорим продолжали появляться десятки вопросов. Почему он смотрит? Что ему нужно? Это часть игры? Кайл всегда устраивал пари. Все футболисты участвовали в нём. Значит, и Итан — один из них. Просто играет лучше других. Не сдается сразу, поэтому так убедителен.

— Сорим? — голос Джины вырвал её из темноты. — Всё нормально?

— Да, — отрезала она слишком резко. — Давай последний прогон, и закругляемся.

Домой идти не хотелось. Там было темно и тихо: родители уже не спрашивали, где она пропадает, брат существовал в параллельной вселенной, куда у неё не было доступа, а её комната давно перестала быть местом, где можно спрятаться от самой себя. Но и оставаться на пустеющем стадионе, когда команда разошлась, а сумерки начали сгущаться, было не лучше.

Сорим уже взяла сумку, когда из-за угла трибун появился Кайл. Она увидела его краем глаза и внутренне сжалась, но не позволила себе ускорить шаг или хотя бы изменить выражение лица. Ни за что.

— Смотрю, ты очень стараешься, свинка, — протянул он, поравнявшись с ней. Голос был приторно сладким, почти ласковым, от чего становилось только противнее. — Итан уже клюнул? Или ты его всё ещё динамишь?

Сорим не ответила. Сжала лямку сумки и продолжила идти, глядя прямо перед собой.

— Красиво работаешь, — крикнул он вдогонку. — Только зря. Он не для таких, как ты. И ты это знаешь.

Он ушёл, посмеиваясь, но Сорим эти звуки невольно напоминали гиен. Она остановилась, потому что ноги перестали слушаться. Внутри всё горело от стыда, от ненависти, от бессилия, которое она не могла побороть. Кайл прав? Конечно, прав. Он всегда прав в одном: она не для таких, как Итан. Никогда не была. И не станет. Они из разных миров, а Итан просто… Просто не хочет проиграть Кайлу пари.

Сорим выдохнула и заставила себя сделать шаг. Потом ещё один.

Туалетные комнаты в торце стадиона были пусты. Вечерний свет пробивался сквозь грязные окна, рисуя на полу бледные полосы. Сорим заперлась в кабинке, села на крышку унитаза и уронила голову в ладони.

— Всё в порядке, — прошептала она в пустоту. — Ты в порядке. Ты просто устала.

Но это была ложь, и она это знала.

Голод превратился в постоянного, въедливого спутника: он ныл под рёбрами, тянул желудок пустыми спазмами, делал мысли вязкими, а тело — чужим и непослушным. Она уже не помнила, когда ела в последний раз. Вчера? Позавчера? Яблоко, которое она держала в руках, но так и не надкусила. Кофе. Вода. Снова кофе. Тело требовало еды, а мозг приказывал молчать, потому что голод был единственной вещью, которую она могла контролировать. Единственным её спутником, которого она чувствовала и который никогда её не оставлял.

Из горла поднимался кислый, горький комок, который Сорим ощущала во рту. Она быстро поднялась, обернулась и наклонилась вперёд, обхватив унитаз дрожащими руками, и её вывернуло жёлчью, потому что в желудке ничего не было уже давно. Спазмы накатывали один за другим, выкручивая внутренности, а когда всё закончилось, она села на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене, и не могла остановить дрожь.

Слёзы потекли не сразу. Сначала ощущалась пустота. Мёртвая, выжженная тишина, в которой Сорим могла слышать, как бьётся её сердце — слишком быстро, но очень слабо. А потом слёзы хлынули, солёные на вкус, сопровождаемые тихим, беззвучным рыданием. Она не знала, почему именно плаче. Она жалела себя? Плакала из-за того, что не может остановиться? Или из-за того, что Итан смотрит на неё так, будто она что-то значит, и она почти хочет в это поверить, но не может, не смеет, потому что верить больно, а врать себе безопаснее?

— Я не хочу так жить, — прошептала она в пустоту кабинки.

Но тут же заставила себя замолчать. Нельзя. Нельзя говорить такие вещи даже самой себе. Потому что если признать вслух, что всё плохо, то придётся что-то с этим делать. А она не знала, что делать. Она знала только, как изнурять себя голодом, как доводить, бежать. Как считать калории и превращать цифры в единственную систему координат.

Через десять минут или через час, она не могла сказать точно, Сорим поднялась. Умылась и спрятала заплаканное лицо за маской равнодушия, которую носила так долго, что она стала ей привычнее и роднее искренних эмоций. Сполоснула рот холодной водой из крана, чтобы избавиться от противного привкуса, посмотрела на себя в мутное зеркало — бледная, с красными глазами, с поволокой страха на дне зрачков.

— Ты справишься, — сказала она своему отражению. Голос не дрожал, она не позволила бы ему дрожать. — Ты всегда справляешься.

Сорим вышла на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо: свежий, зимний, но всё ещё теплый в их южном штате. Сорим обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь, которая не была связана с погодой. Холодно было внутри. Холодно и пусто. Она шла медленно, считая шаги — тысяча двести до автобусной остановки, если идти напрямик, но она пошла в обход, потому что нужно было сжечь лишние калории. Потому что Кайл был прав. Потому что если остановиться, то придётся думать. А думать она не хотела.

Тени деревьев ложились на асфальт чёрными, рваными пятнами. Где-то вдалеке лаяла собака. Сорим сжала пальцы на плечах сильнее, впиваясь ногтями в ткань кофты, но боли не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала, кроме этого ледяного, всепоглощающего одиночества.

Никто не узнает, думала она. Никто никогда не узнает, как плохо ей было сегодня. Она продолжит улыбаться завтра на тренировке, скажет «привет» одногруппникам, сделает вид, что всё в порядке. И они поверят. Потому что она всегда выглядит так, будто у неё всё под контролем.

Сорим почти улыбнулась этой мысли. Почти.

Дома её никто не ждал. Она открыла дверь своим ключом, разулась в прихожей, прошла в свою комнату, ни с кем не поздоровавшись. Закрыла дверь, села на кровать, обхватив колени руками, и долго смотрела в темноту за окном.

На телефоне зажёгся экран. Сообщение от Итана: «Ты сегодня отлично выглядела на тренировке. Выспись, завтра новый день».

Она прочитала один раз. Потом второй. Пальцы зависли над клавиатурой, но Сорим не нашла слов, чтобы ответить. Но не потому что не хотела. А потому что если она напишет хоть что-то, даже «спасибо», это будет означать, что она признаёт его существование в своей жизни. А Сорим не могла себе этого позволить.

Она выключила телефон, положила его на тумбочку экраном вниз и закрыла глаза. Спать не хотелось. Есть — тем более. Сорим просто лежала в темноте, прислушиваясь к урчанию пустого желудка, и считала удары сердца, которые отдавались пульсацией в висках.

Один. Два. Три.

Пятьсот двадцать семь.

Сегодня она почти победила.

Глава 5

Спортзал опустел ещё полчаса назад. Ребята разбежались кто в душ, кто в столовую, кто на пары, оставив после себя только запах пота, резины и дешёвого дезодоранта, который Сорим последние дни почему-то не выносила. Она осталась одна, и это было запланировано — могла уйти с ними, но зачем спешить домой, где её никто не ждёт, в комнату, где стены давно перестали быть уютными, в тишину, которая только громче кричала о том, как она одинока. В голове было слишком много мыслей, и единственный способ их заглушить — двигаться, пока тело не забудет, что оно вообще способно чувствовать что-то кроме усталости. И голода.

Музыка в наушниках била по перепонкам, заглушая урчание в животе, и Сорим начала заново: прыжки, повороты, поддержки, которые днём отрабатывала с командой, теперь повторяла одна, в пустоте, без лишних глаз. Она падала, вставала, начинала сначала, и в этом бесконечном повторении было что-то замедляющее. Она не думала, не боялась, а просто делала то, что привыкла делать, пока мышцы не начнут отказываться подчиняться. Тренировка давно перестала быть способом стать лучше и превратилась в самоистязание, но Сорим не умела иначе — если она не выложится на сто процентов, если не упадёт от изнеможения, если не почувствует ту самую глухую, ноющую боль, которая означает, что она ещё жива и всё ещё контролирует хоть что-то, то какой во всём этом смысл?

Тело не слушалось. Каждый прыжок давался тяжелее предыдущего, ноги дрожали при приземлении, а перед глазами иногда плыли тёмные пятна, которые она привычно списывала на усталость. Она мало спала, много тренировалась, почти ничего не ела, конечно, голова кружилась, конечно, мир иногда терял резкость, становясь размытым акварельным пятном без чётких границ. Нормально. Всё нормально. Ещё один подход, ещё один прыжок, ещё один, последний, а потом можно будет пойти домой и рухнуть в кровать, забывшись сном без сновидений, который последнее время приходил всё реже.

Она оттолкнулась для очередного простого элемента, слишком знакомого, буквально отработанного до автоматизма, такого, который делала тысячу раз и могла бы повторить с закрытыми глазами, и в этот момент мир просто перестал существовать. Резкая темнота, накрывшая глаза, ослабившая ноги, ставшие вдруг ватными и чужими, и потерянно-беспомощное ощущение полёта вниз, когда ты уже не можешь ничего исправить. Сорим успела сделать шаг к стене, но не дошла, колени подогнулись, спина съехала по шершавой поверхности, и она оказалась сидящей на холодном полу, прижимающейся затылком к бетону, и не понимающей, почему потолок так странно вращается.

Сорим не потеряла сознание совсем, это было бы даже легче, провалиться в чёрную пустоту и не чувствовать ничего, — она застряла в липком, тягучем полусознании, когда понимаешь, что происходит, но не можешь пошевелиться, не можешь позвать на помощь, не можешь даже испугаться по-настоящему, потому что страх требует сил, а сил ни на что не осталось. Даже на то, чтобы закрыть глаза и сделать вид, что её здесь нет.

Она не знала, сколько так просидела, возможно минуту, или пять, или целую вечность, за которую можно было прожить маленькую отдельную жизнь и умереть в ней от стыда, но потом где-то в конце коридора послышались быстрые, тяжёлые, уверенные шаги. Она хотела открыть глаза, но веки не слушались, и оставалось только сидеть, прижимаясь спиной к холодной стене, и ждать, когда её найдут. Жаль, что она не могла стать невидимкой или просто исчезнуть.

— Сорим? — Голос был встревоженным, чуть хриплым, но она узнала его сразу — этот голос снился ей по ночам, хотя она никогда бы в этом не призналась, даже под пыткой, даже если бы от этого зависела её жизнь. — Сорим, чёрт, ты меня слышишь?

Она почувствовала, как руки тепло и осторожно касаются её плеча, почти невесомо, будто он боялся, что она сломается от одного прикосновения. Итан. Конечно, Итан — кто же ещё найдёт её в таком состоянии, кто же ещё, кроме этого упрямого, настойчивого, невыносимого «золотого мальчика», который не умеет сдаваться даже тогда, когда его уже десятки раз послали ко всем чертям?

Сорим заставила себя открыть глаза, и первое, что она увидела — его лицо прямо перед ней, испуганное, бледное, с глазами, которые метались по её лицу, пытаясь считать повреждения, определить масштаб катастрофы. Обычно он улыбался. На самом деле всегда, даже когда она посылала его куда подальше, даже когда игнорировала или когда смотрела сквозь него так, будто его и вовсе не существовало. Но сейчас на его лице не было и намёка на улыбку, только растерянность и что-то ещё, что она не могла понять и не хотела даже пытаться.

— Что случилось? — спросил Итан. Голос дрогнул на середине фразы, но он тут же взял себя в руки. — Ты упала? Ударилась? Голова не кружится?

Сорим покачала головой, или ей только показалось, потому что ни шея, ни всё остальное тело не слушались, а мир всё ещё плыл где-то далеко, не желая возвращать себе резкость.

— Я просто устала, — едва слышно прошептала она, но даже этот шёпот стоил ей невероятных усилий. Было сложно шевелить даже губами. — Я в порядке.

Она врала ему, и для Сорим это было нормой. Она врала всем и всегда, потому что правда была слишком страшной, слишком постыдной, чтобы вытаскивать её на свет. Но почему-то именно сейчас, глядя в его встревоженные глаза, врать стало почти физически больно. Итан смотрел так, будто видел её насквозь, будто знал, что за словами «я в порядке» скрывается нечто гораздо более тёмное и тяжёлое, и это понимание причиняло ему боль почти такую же, какую причиняла Сорим сама необходимость скрывать правду.