Капитан мёртвой Волги

— Два и семь у края по отражению, в середине может быть больше, — добавил Иволгин. — А может лежать кусок дамбы и ждать, когда я окончательно опозорюсь.

— Этот путь вы не чувствуете? — спросил Крамов. Я посмотрел в пустую середину между двумя невидимыми линиями и покачал головой.

— Для класса его нет, — ответил я. Крамов перевёл взгляд на схему, где карандашная стрелка Лены проходила через участок с глубиной метр девяносто, и уточнил, правильно ли понял выбор: системная подсказка против расчёта, сделанного за четыре минуты по схеме водозабора.

— За три, — поправила Лена. — Четвёртую вы разговаривали.

Крамов провёл ладонью по мокрой рубашке, словно разглаживал несуществующий галстук. Он сказал, что левый рукав даёт глубину и возможность применять оружие, правый — шанс встать на грунт, а третий — гарантированную тесноту при неизвестной глубине. Это была точная оценка, не попытка помешать.

— Стая ждёт метку, движущаяся гряда разберёт днище. Третий проход хотя бы посчитан людьми, которые знают реку, — ответил я. — Идём в ковш.

— Вы снова принимаете смертельный риск без обсуждения с пассажирами, — сказал Крамов. Я показал на таймер Сони: до входа оставалось сто восемьдесят секунд. Марина объявит ударную готовность и закрепит людей, а обсуждать сейчас можно только формулировку в журнале.

Крамов хотел ответить, но «Громобой» содрогнулся от удара снизу. Не сильно — преследователь будто попробовал корму лбом. На мгновение обороты левого вала просели, шлюпка на правом борту рванула крепления. Холодный обруч под килем сжался.

— Корма чиста, винты работают, — доложил Семён. — Второй такой удар можете оставить себе. Правый держит давление, но больше восьмисот не дам.

Я передал Марине команду. По трансляции она без паники попросила людей сесть на пол у внутренних переборок, убрать горячую воду и держать детей не на руках, а между взрослыми. Затем объяснила, что «держаться за ближайшего» — это инструкция, а не предложение возобновить семейные споры.

Горец закончил со шлюпкой. Подвесной мотор сняли, лодку подняли почти до места и прихватили двумя временными найтовами; штатный кормовой стопор не закрывался. Для работы на баке он выбрал Шестакова и Белова — обоих, кто уже был мокрым и знал ручной лот. У Олега был земснаряд и привычка различать по дрожи линя песок, глину и камень, у Вадима — лучший из палубной команды глазомер и молодые колени. Они надели жилеты, пристегнули страховочные концы к продольному лееру и вынесли свинцовые грузы. Горец проверил карабины лично, дёрнул каждый конец всем весом, но продольный леер проверял ещё вчера и теперь только провёл ладонью по стойке. Ржавчина сидела внутри сварного шва, снаружи металл казался целым.

— Носовая команда, глубину каждые десять секунд, вслух в рацию, — приказал я. — При двух и шести сразу доклад, при двух и пяти не ждёте ответа, отходите за волнолом. Горец отвечает за людей, не за красивый промер.

— Принял, — сказал боцман. Шестаков на заднем плане спросил, считается ли два пятьдесят пять красивым или уже тревожным. Горец пообещал объяснить ногой после манёвра.

Лена встала справа от рулевого. Она больше не пряталась за картой, но держала карандаш в кулаке так, что дерево могло лопнуть. Иволгин занял место у эхолота; Соня следила за кормой и стаей. Семён оставался в машинном. Моя работа сводилась к неприятному: принять их расчёт как общий и не начать командовать каждым винтом только потому, что подпись будет моей.

— Вход откроется после следующего гребня, — сказала Лена. — Подходим к правой кромке на семь узлов. За пятнадцать секунд до головы дамбы левый малый, правый назад на три секунды, руль право тридцать. Как только нос в створе — оба вперёд, четыре с половиной. В ковше руль почти не поможет, работаем машинами.

— Семён, слышал? — спросил я. Механик отозвался сразу: три секунды реверса переживёт, четвёртую запишет на мой счёт.

Невидимые направления усилились. Слева жар дошёл до горла, справа холод свёл челюсть. Пустой промежуток, куда мы собирались идти, не обещал ничего. Я впервые понял, чем удобен будущий настоящий навык: он покажет варианты и позволит потом обвинить подсказку. Пока же обвинять было некого.

— Держим третий, — сказал я. — Лена, веди манёвр.

Она не стала отвечать, что капитан здесь я. Посмотрела на гребень, на секундомер и начала отсчёт.

Серая отмель ползла поперёк курса. На её вершине крутились брёвна, куски асфальта и красный бакен, вдавленный в песок до половины. Когда гребень прошёл мимо невидимой головы дамбы, вода справа провалилась, открывая узкий тёмный язык между двумя полосами пены.

— Правый назад! Левый малый! Руль право тридцать!

Команды ушли в машинное. Правый винт взбил воду в обратную сторону, левый продолжил толкать, и девяностошестиметровый корпус начал поворачиваться почти на месте. Подвешенная шлюпка ушла наружу, найтов натянулся. Горец с Шестаковым и Беловым легли на палубу, пропуская над собой волну.

— Три и два! — крикнул Шестаков. — Два и девять! Грунт мягкий!

— Правый стоп, оба вперёд, четыре с половиной! Руль прямо!

Нос вошёл в тёмный язык. По левому борту катился песчаный гребень, справа из воды выступала старая бетонная дамба, покрытая чёрными раковинами. Между обшивкой и бетоном оставалось четыре метра, иногда меньше. Радар потерял края, эхолот рисовал рваную линию, поэтому голос Шестакова с бака стал единственным прибором, которому можно было верить.

— Два восемь. Два семь. Два семь держится.

Преследователь ударил в голову движущейся гряды. Мы не видели тела, только весь серый вал на секунду поднялся выше рубки. Песок пошёл в ковш широкой мутной волной. Стая из левого рукава бросилась к месту удара; белые спины резали воду, часть существ выпрыгивала на гребень и исчезала в нём.

— Волна с кормы! — предупредила Соня. — Большая!

— Обороты держать, — сказал я. — Носовой команде не уходить, нужен промер ещё двадцать секунд.

Горец подтвердил. Шестаков ответил коротким «есть» и снова бросил лот. В следующую секунду волна вошла в ковш. Она подняла корму, развернула корпус на два градуса и швырнула правый борт к дамбе. Лена приказала правому вперёд, левому снизить; Семён выполнил без замечаний. Между шлюпкой и бетоном осталось меньше метра, деревянный кранец лопнул и ушёл назад щепками.

На баке вода прошла по колено. Белов удержался за леер, Шестаков успел отступить, но груз ручного лота зацепился за что-то под водой. Линь натянулся поперёк палубы. Олег дёрнул его на себя, не желая бросать последний точный промер, и в этот момент пришла вторая, отражённая волна.

Страховочный конец выдержал. Не выдержал леер, к которому он был пристёгнут. Стойку вырвало из палубы вместе с полосой ржавого металла; Шестаков перелетел через борт, ударился о воду и исчез в пене. Белов упал на живот и схватил его линь, но тот уже уходил за нос.

— Человек за бортом! — крикнул Горец. — Правый борт, Олег! Стоп машины!

Лена посмотрела на меня. До выхода из ковша оставалось около ста метров; справа шла бетонная дамба, слева в проход вкатывался песок. Остановить винты означало лечь бортом и перекрыть ковш собственным корпусом. Развернуться мы не могли. Сзади гребень ходил ходуном над чем-то огромным.

— Круг бросить. Ход держать, — приказал я.

Горец замолчал на полсекунды. Потом повторил команду палубной группе. Белов сорвал спасательный круг, метнул за борт; оранжевое пятно упало в пену, но Шестаков появился дальше, уже за кормой. Жилет держал его на поверхности. Он поднял руку, а «Громобой» продолжал идти.

— Можно правый назад и прижаться кормой! — сказал рулевой.

— Нельзя, — ответила Лена. Голос у неё стал хриплым. — Нас развернёт поперёк. Капитан, впереди два и шесть, потом глубже. Тридцать секунд.

Я видел Шестакова на кормовом экране. Он пытался плыть к кругу, но глубинный поток тянул его обратно к гребню. Горец стоял у борта с бросательным концом, который не доставал на тридцать метров. Белые спины стаи уже переваливали через песок.

— Обороты держать, — повторил я. — Носовой команде укрыться. Лена, выводи.

Холодный обруч под килем исчез на мгновение, затем вернулся с такой силой, что у меня подогнулись ноги. Метка члена экипажа, которую «Мой борт» до этого ощущал едва заметным тёплым пятном на баке, осталась за кормой. Её накрыл движущийся серый вал. Оранжевый жилет мелькнул ещё раз и пропал.

Перед глазами возникли строки. Они легли поверх кормового экрана и заслонили место, где только что исчез оранжевый жилет.

ПОДТВЕРЖДЁННЫЙ ЧЛЕН ЭКИПАЖА ПОГИБ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ КОМАНДЫ

ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО: КАПИТАН ЛАДОЖИН

ШТРАФ КООРДИНАЦИИ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ МАНЁВРА

Мир сдвинулся на полшага. Я потянулся к консоли и промахнулся: рука прошла справа от рычага, хотя глаза видели его в другом месте. Я попытался отдать команду, но язык не успел за мыслью; слова слиплись во рту.

— Капитан выбыл, — сказала Лена. Она не спрашивала разрешения и не называла причину. — Управление у меня. Руль лево десять. Левый шестьсот, правый восемьсот. Боцман, людей с бака. Семён Ильич, давление?

— Правый держит. Капитана посадите, пока он не упал в управление.

Иволгин оттащил меня от консоли и усадил в кресло. Старик двигался без суеты, одной рукой держал папку, другой — моё плечо. За окнами бетонная дамба закончилась, ковш расширился, но песчаная волна шла за нами. Лена работала двигателями, не давая корме развернуться. Рулевой повторял каждую команду, Соня считала расстояние до выхода.

— Два и шесть, — сказал Белов с бака. Голос дрожал. — Два и восемь. Три один. Глубже.

— Оба восемьсот. Курс по струе, руль прямо.

«Громобой» выскочил из технического ковша в широкую воду. За кормой серый гребень закрыл вход, ударился о бетонную дамбу и рассыпался на два потока. Огромный контакт остался с другой стороны; эхолот ещё несколько секунд показывал движущееся дно, затем вернул обычную глубину.

Штраф отпустил сразу. Рычаги встали на свои места, язык снова подчинился, но первой командой я не воспользовался. Лена вела судно, Семён держал правый двигатель, Горец снимал людей с бака. Моя подпись под этим манёвром уже никуда не девалась.

— Контакт удаляется, — сказала Соня. — Метка на борту осталась, но преследователь не прошёл гряду. Стая тоже за ней. Пока оторвались.

Крамов стоял у окна, вцепившись в спинку кресла. Он не произнёс ни слова про третий путь, систему или право принимать решения. Только спросил имя погибшего.

— Олег Андреевич Шестаков, — ответил Горец по рации. — Матрос. Тридцать четыре года.

Я повторил имя и приказал Лене держать управление, пока не закончим выход из сектора. Это была единственная команда, которую сейчас можно было отдать без желания спрятаться за ней.

Шестакова искали два часа. Не возвращались в ковш — проход закрыло, а метка добычи всё ещё лежала под килем, — шли вдоль нового берега, слушали аварийный канал, смотрели воду с обеих палуб. Соня вызывала его по переносной рации, хотя сам аппарат Горец нашёл на баке: при падении сорвало клипсу, и рация запуталась ремешком в остатках леера. В ответ, разумеется, приходил только треск. Горец попросил прекратить не сразу; аварийный канал был нужен живым, но произнести это вслух он смог только с третьего раза.

Спасательный круг нашли у чёрной песчаной косы. На линёвой петле осталась кровь, самого Олега не было. Горец поднял круг багром, вымыл и поставил на прежнее место. Он не сказал, зачем сохраняет вещь, которой не хватило тридцати метров.

Число живых на борту стало сто шестьдесят восемь. Система показала это один раз, потом цифры исчезли. Для пассажиров Марина составила сообщение без слов «допустимый риск» и «обстоятельства непреодолимой силы»: матрос Олег Шестаков погиб во время проводки судна, выполняя работу на баке. Поиск проведён, тело не найдено. Время и место записаны.

Белов пришёл в рубку перед тем, как я открыл журнал. Анна перевязала ему обе ладони, поэтому пальцы торчали из марли отдельно и выглядели чужими. Он остановился у двери, не решаясь наступить на резиновый коврик в грязных сапогах, хотя весь пол был в песке. Спросил, нужен ли последний промер Олега. Два и семь, мягкий грунт, потом груз зацепился. Я сказал, что нужен, и приготовился записать, но Вадим повторил другое число — два и шесть. Потом зажмурился и выругался: он слышал доклад в рации, стоял в двух шагах, а теперь не мог понять, какой из них сказал Олег и какой он сам уже после падения.

— Пиши оба, — велел Горец, появившийся за его спиной. Правую кисть он держал у живота; после слизи на гидропосту рука слушалась хуже, и багор с кругом он вытаскивал левой. — Отметь, что порядок не установили. Вадька, иди к врачу.

— Я линь держал, — сказал Белов, не двигаясь. — Он в руке был. Я мог намотать на леер, а не просто хватать.

Горец развернул его за плечи и почти вытолкнул в коридор. Не сказал, что мокрый линь содрал бы кожу до кости или утянул следом; такими объяснениями человек обычно откупается от чужой вины, когда не умеет убрать свою. Уже на пороге Вадим спросил, почему Олег вообще оставался на баке после первого предупреждения о волне. В рубке стало тихо. Ответить должен был я, но Горец сделал это раньше: потому что капитану нужен был промер, а боцман подтвердил приказ.

— Я спросил капитана, — произнёс Белов. Он не повысил голоса, только перестал смотреть на Горца. Я ответил, что оставил их там ещё на двадцать секунд, потому что без глубины мы могли посадить нос и развернуться поперёк ковша. Остановиться после падения тоже не могли. Всё это было правильно, проверено манёвром и не возвращало человека, который в ту минуту делал именно то, что я приказал.

Вадим кивнул, будто получил глубину, которую требовалось занести в карту, и ушёл. Горец остался. Он снял со стола карандаш, покатал между пальцами слабой руки и спросил, сниму ли я его с должности за то, что страховка была заведена на прогнивший леер. Я сказал, что сначала пришлось бы снять себя: состояние лееров проходило по судовой части, а судно принимал я. Боцман усмехнулся без веселья и сообщил, что тогда очередь получится длинная. Завтра он вырежет стойку и принесёт мне ржавчину изнутри, если к завтрашнему дню у нас останется палуба. Потом положил на стол переносную рацию Олега. Она всё ещё шипела на шестнадцатом канале; вода попала под дисплей, но вызов работал.

— Его койку пока не трогать? — спросил Горец.

Я хотел ответить по уставу: опечатать личные вещи, составить опись в присутствии двух членов экипажа. Устав предполагал берег, полицию, родственников и тело, которое можно передать. Здесь ничего из этого не было, только пустая нижняя койка в четырёхместной каюте и запасные рабочие перчатки, заткнутые за трубу отопления. Я велел не трогать до утра. Горец сказал «понял», забрал рацию обратно и ушёл искать работу, которую ещё можно было закончить.

В судовом журнале я написал больше. Указал, что приказал носовой группе продолжать промеры после предупреждения о волне, затем после падения Шестакова приказал держать ход. Не «в связи с невозможностью манёвра», не «во избежание более тяжёлых последствий», хотя обе формулировки были правдой. Лена прочитала запись, добавила фактическую глубину выхода и подписалась как принявшая управление.

Крамов стоял у стола. Он мог напомнить про Корнеева, но не стал. Спросил только, почему я оставил слова о приказе на виду, если причина смерти очевидна из обстановки.

— Потому что через семь лет обстановка исчезает, а удобная строчка остаётся, — ответил я. Он посмотрел на старый журнал, потом на новый и заметил, что одна честная запись не отменяет прежнюю. Я согласился.

Анна нашла меня там же. Температура поднялась до тридцати восьми и четырёх; штраф координации закончился, озноб — нет. Она прочитала запись через моё плечо, ничего не спросила о Балахнинском акте и потребовала лечь хотя бы на два часа. Когда я отказался, врач поставила рядом стул и сказала, что тогда будет сидеть здесь, пока совесть не научится снижать температуру.

— Я приказал держать ход, — сказал я. Анна посмотрела на пустую строчку под подписью Лены.

— Да. И если бы остановились, сейчас могла бы сортировать сто шестьдесят трупов. Это не делает Олега менее мёртвым и вас менее ответственным. Обе вещи помещаются в одной голове, если не пытаться выбросить неудобную.

— Раньше не поместились, — сказал я. Анна не знала, о чём речь, но, судя по тому, как Крамов ходил вокруг журнала, собиралась узнать. Она протянула таблетки и велела рассказать до того, как это сделает человек, которому правда нужна как рычаг. Или не рассказывать вовсе — но сначала проглотить лекарство.

Я проглотил. Анна осталась рядом, пока руки не перестали дрожать, затем ушла менять повязку Белову: на баке он порезал ладони о вырванный леер. Романтического в этом было меньше, чем в совместной чистке рыбы, зато я впервые за долгое время не хотел, чтобы человек поскорее закрыл дверь.

До вечера мы шли на двух двигателях, но правый Семён держал не выше восьмисот. Он разобрал клапан ещё раз, показал мне кусок чёрной окалины и запретил называть это ремонтом: мы удалили причину заклинивания, но не выяснили, откуда окалина взялась в чистом масляном канале. Балластный насос остыл, однако повреждённую перемычку не трогали на ходу. Левый танк оставался тяжёлым.

Новый фарватер после технического ковша повёл себя хуже пьяного лоцмана. Береговые огни повторялись через каждые три километра, один и тот же затопленный элеватор мы прошли дважды с разных сторон, хотя не меняли курса. Судовые часы показывали правильное время, солнце двигалось рывками: десять минут висело над трубами Кстова, потом сразу оказалось у кормы.

Лена не доверяла ни одному источнику отдельно. Она сводила радар, бумажную карту, промеры Иволгина и маячные импульсы Сони. Иногда слабое классовое предчувствие возвращалось и предлагало две линии. Я сообщал о них, но больше не называл курсом, пока Лена не проверяла глубину. Третий путь, которого класс не видел, научил быстрее любого системного окна.

К полуночи «Громобой» прошёл участок, который старая карта оценивала в сто сорок километров, хотя лаг насчитал сорок два. За окнами несколько раз менялся берег: чёрный камыш уступал затопленному лесу, лес — знакомым дачным крышам, затем справа возникла высокая глиняная стена без единого растения. Метка добычи не исчезала, преследователь на приборах больше не появлялся.

Люди спали там, где удалось сесть. Носовые каюты оставались закрыты, поэтому в ресторане лежали между столами, в коридорах — вдоль переборок. Марина организовала ночные обходы, Крамов вместе с Зориным составлял список желающих обсудить маршрут на следующий день. Их стало двадцать три. Спасение десятерых убедило часть пассажиров, смерть Шестакова — других; общее мнение не выросло ни из того, ни из другого.

В 04:50 Соня поймала устойчивый чебоксарский сигнал. Он больше не приходил импульсами: женский голос каждые две минуты повторял позывной, номер камеры и требование не приближаться к верхним воротам без подтверждения. Лена разбудила меня на диване в штурманской, где я всё-таки уснул на сорок минут дольше обещанного.

Утро второго дня было серым и холодным. Впереди лежало водохранилище, но горизонт обрывался белой стеной тумана. По старой карте до шлюза оставалось семьдесят километров; радар показывал сооружения в шести. Иволгин посчитал время прохождения последних буёв и сказал, что спорить с расстоянием бессмысленно — оно всё равно не присутствует на обсуждении.

Соня ответила чебоксарскому оператору. После обмена позывными женщина представилась Ниной Петровной Крыловой, начальницей смены. Она спросила длину, осадку, число работающих двигателей и есть ли на борту капитанский класс. Ни слова про фамилию, компанию или старый акт.

— Длина девяносто шесть, ширина четырнадцать с половиной, осадка два и четыре с дифферентом на нос, оба двигателя, правый ограничен, — доложила Лена. — Класс есть. Людей сто шестьдесят восемь, двое тяжёлых. Запрашиваем подход и стоянку для осмотра.

Помеха съела часть ответа. В динамике несколько секунд тёрлись друг о друга металл и вода, потом голос Крыловой вернулся — спокойный, деловой, уже не оставлявший места для стоянки:

— Стоянки нет. Нижняя камера свободна, верхняя закрыта. Правая створка верхних ворот потеряла тягу, левая держится на аварийном приводе. За воротами люди и суда из верхнего бьефа. Если откроем без ремонта, створку вырвет, камера уйдёт вниз вместе со всеми. Если не откроем, уровень сверху продолжит расти.

— Сколько людей? — спросил я.

— Триста двенадцать подтверждённых на объектах узла, плюс два пассажирских судна за воротами. Точный счёт на судах не дают. У меня шестнадцать работников смены, трое раненых. И ещё кое-что, что вам лучше увидеть самим.

Белая стена тумана разошлась. Чебоксарский шлюз появился сразу целиком, будто расстояние между нами просто убрали. Нижние ворота стояли открытыми, камера была пуста; над верхними возвышалась перекошенная ферма, правая створка просела и держалась на искривлённой тяге. На крышах служебных зданий, лестницах и бетонных откосах теснились люди. За воротами виднелись носы двух судов, прижатых высокой водой.

Над верхней камерой бил белый столб. Он проходил сквозь туман, не отражался в воде и был виден только тем, кто получил Систему. Внутри света медленно вращался знак из четырёх расходящихся линий.

ОБНАРУЖЕН КЛЮЧ-МАЯК НИЖНЕГО ВОЛЖСКОГО ПУТИ

УЗЕЛ: ЧЕБОКСАРСКИЙ ШЛЮЗ

СОСТОЯНИЕ: НЕ АКТИВИРОВАН

ДОСТУП: ВЕРХНЯЯ КАМЕРА

Маршрутная задача на мгновение показала прежнее «0 / 4». Затем из динамика донёсся грохот, и правая створка ворот сдвинулась к нижней камере на полметра. Люди на откосах побежали вверх.

— Вот это вам и нужно было увидеть, — сказала Крылова. Она всё ещё говорила спокойно, только теперь между словами слышалось чужое тяжёлое дыхание. — Верхняя створка держится на двух временных тягах. Одна только что пошла. До второй у нас минут сорок, если течение не передумает.

За её спиной снова ударил металл, и белый столб первого маяка качнулся вместе с воротами. До входа в нижнюю камеру оставалось девятьсот метров.