Рехаб

Глава 1

Я быстро делю омлет на четыре равные части, каждую часть подталкиваю ложкой к разным краям, чтобы создать видимость поедания завтрака. Мимо проходит огромный санитар, запах пота от которого буквально заставляет глаза слезиться, а нос – морщиться. Если бы я сейчас ела, то аппетит мгновенно испарился бы от этого смрада. Вот и еще один плюс голодовки. Санитар оглядывает меня сверху вниз и притормаживает рядом со мной. Поднимаю на него голову и лучезарно улыбаюсь.

– Ммм, вкуснятина! – показываю ложкой на содержимое своей тарелки. – Доем и пойду за добавкой, – громко сообщаю я ему и всем, кто находится рядом. В ответ тишина и пара косых взглядов.

Санитар равнодушно хмыкает и проходит мимо. Замечаю, как он смотрит на стоящую в углу столовой женщину в белом халате и кивком показывает ей на меня. В ответ она опускает глаза в свой толстый ежедневник и начинает что-то записывать. Ну и конспираторы! Уж проще было заорать на весь зал: «Она опять ничего не жрет!» – и тыкнуть в меня пальцем.

Опускаю взгляд на злополучный омлет, размазанный по тарелке. Четыре куска. Это будет проще, чем с супом. Ставлю локти на стол и закрываю себя волосами. Сутулюсь еще больше, чтобы сократить расстояние между лицом и тарелкой. Подхватываю кусочек омлета, подношу ко рту, легкое движение руки, и вот он падает ко мне на колени.

Делаю вид, что ничего не произошло. «Пережевываю» и запиваю большим глотком чая. Беру салфетку, промакиваю губы. Перевожу взгляд на колени, а на лице наивно и удивленно возникает гримаса из серии «о нет, я что испачкалась?!». Беру еще одну салфетку и оттираю пятно, которое замаскировалось под кусок омлета. Пару движений и омлет оказывается в салфетке. Крепко сжимаю ее в ладони. Еще одно движение, чтобы якобы поправить выбившуюся лямку от белья, и вот кусок омлета в моем лифчике. Он уже остыл, поэтому кожей чувствую неприятные перекатывания холодной и мокрой еды туда-сюда.

Как хорошо, что я не стала закупаться новым бельем и продолжаю носить то, что и раньше. В свободных чашечках второго размера столько места. Наверное, и оставшиеся три куска омлета войдут. Это хорошо, а то я хотела по карманам джинсов рассовать, а это сложнее.

Повторяю этот спектакль еще три раза. Передо мной чистая тарелка, а в лифчике омлет. Если что – это противно. Чувствую, как соски твердеют от постоянного контакта с холодной едой, а кожа покрывается мурашками. На моей груди, конечно, оказывалась еда и раньше, но чаще всего это были стереотипные взбитые сливки. Но чтобы жирнющий столовский омлет… что ж, с извращенным дебютом меня.

Отношу тарелку и кружку на раздачу, направляюсь в сторону выхода из столовой. Хорошо, что моя палата рядом и через минуту я смогу освободить себя от этой пытки. От запахов еды тошнит, от прикосновения жирных неплотных кусков еды к коже – тоже. Тот стакан чая, который я выпила за завтраком, подступает к горлу. Ну класс, желудок начал отторгать и воду – это что-то новенькое. Заветный выход через пять шагов, через четыре, три, два…

– Элоиз, – слышу низкий голос, который вбивается мне в спину. – Завтрак еще не окончен. Сейчас раздадут бутерброды с сыром. Вернись, пожалуйста, на свое место.

Медленно разворачиваюсь в сторону тяжелого голоса. Та самая женщина в белом халате, которая делала обо мне пометки, смотрит на меня со снисходительной, почти издевательской улыбкой. Чёрт бы побрал эту стерву, всё же понимает.

– Какие хорошие новости, – я, как и она, натягиваю приторную улыбку и стараюсь сделать тон своего голоса максимально полным воодушевления от такой-то новости. – Хлеб, сыр – всё, что я люблю.

Разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь на своё место, скрещиваю руки на груди, чтобы слегка усмирить перемещение омлета.

После того, как нам раздали бутерброды, доктор Анна меняет свое расположение в пространстве и вальяжным шагом доходит до стола, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Теперь она, совершенно не скрываясь, таращится прямо на меня и не отводит взгляд ни на секунду.

Так, если я сейчас в открытую откажусь от еды, меня ждет кормёжка через зонд – отврат редкостный. Трубку вставляют в нос, проталкивают до желудка и пускают по ней специальную типа питательную смесь. Холодный пот покрыл спину, стоило вспомнить эту экзекуцию. Продолжать прятать еду в недрах своей одежды я тоже не могу. Увидит, уведёт и всё тоже кончится трубкой внутри меня.

Вот срань, реально придётся есть. А значит после этого нужно вызывать рвоту, чтобы избавиться от злосчастного бутерброда. Блевать я тоже не люблю. Хоть всем вокруг и кажется, что раз у меня РПП, то два пальца во рту – мой любимый ритуал. Ничего подобного! Уж лучше голодать, чем есть, а потом блевать.

Но выбор невелик: придется есть. Медленно откусываю один микроскопический кусочек, держу эту крошку во рту. Нужно глотать, но решится на это не могу. Жду, когда слюна максимально растворит всё и я сглотну на рефлексе. Но время идет, слюной заполнился уже весь рот, а желание сглотнуть так и не возникло.

И тут я вспоминаю, что когда мы давали лекарства нашей собаке Лоу, а она не хотела его проглатывать и держала в пасти, мама говорила, что нужно погладить собаку по горлу. И, как говорят, от этого движения ей точно захочется проглотить всё, что она сжимает в пасти. Обычно это, кстати, срабатывало.

Так, надо проверить собачий приёмчик на себе. Поднимаю голову повыше и делаю вид, что чешу себе горло, быстро перебирая пальцами с короткими ногтями по тонкой коже. Ну класс, теперь хочется только зевнуть, а не сглотнуть!

Вдох-выдох. Задержать вдох, задержать выдох. Я смогу, смогу, смогу… Глоток! Огромный комок покатился по пищеводу, болезненно опускаясь в желудок, чего тот явно не ожидал. Тяжесть появилась моментально, придавливая желудок куда-то к самому низу туловища. Господи, а это ведь лишь сотая часть бутерброда!!!

От безнадежности захотелось закричать и швырнуть этот бутерброд в лицо Анне. Путь сама жрет! Ногти впиваются в ладони, но боль не отвлекает от ненависти, которая уже разливается по всему телу. Я раздраженно смотрю на женщину, которая все еще наблюдает за мной. Встретившись с ней взглядом, я всеми силами демонстрирую свое отвращение к ней и к этому месту. И к этому проклятому бутерброду тоже, да.

– Что-то не так? – спрашивает она, миловидно наклонив голову вбок, но на деле не испытывая ко мне и грамма сочувствия.

Дрязг!!! Тарелка пролетает в паре сантиметрах от ее головы и разбивается о стену, рассыпаясь десятком осколков. Жаль, ведь я метилась ей в лицо.

Пациенты испуганно подскакивают со своих мест и озираются на нас, а потный санитар уже летит прямо ко мне. Он в одно мгновенье поднимает меня со стула – легко и почти без усилий, будто я какая-то тряпичная невесомая кукла – и скручивает руки. Доктор Анна и бровью не повела, с блаженной улыбкой наблюдая за происходящем. На шум в столовую вбежали еще два санитара и доктор Вольт.

– Анна, что произошло? – спешит он к нам, окидывая столовую оценивающим взглядом.

– Ничего особенного, – безэмоционально пожимает она плечами, – Элоиз не понравился бутерброд.

От этого отчужденного вида и ухмылки я в бешенстве дергаюсь в ее сторону, но санитар еще сильнее сдавливает мои руки. Я издаю звук, похожий на не то рык, не то на гортанный хрип, пытаясь замаскировать крик боли.

– Отпустите ее, – распоряжается доктор Вольт, обратив внимание на безжалостную хватку санитара, – вы ее держите как буйного регбиста, а не девочку весом тридцать восемь килограмм.

Санитар ослабил напряжение своих огромных рук, но полностью меня не отпустил, кинув взгляд на доктора Анну. Приказа доктора Вольта, который, на минуточку, являлся главой клиники, этому недоумку было недостаточно, и он как верный пёсик ждёт подтверждения команды от хозяйки.

– Отпусти, – разрешает ему докторша.

Я сразу растираю раскрасневшиеся запястья, чтобы унять в них резкую боль, при этом не отрываю разъяренного взгляда от Анны.

– Вот только девочка уже не тридцать восемь килограмм, а тридцать семь, – обращается Анна к Вольту, все также давя свою противную улыбку.

Тот хмурится и переводит взгляд на меня.

– Ты знаешь правила: еще минус четыреста грамм и ты питаешься через трубку. Плюс увеличение дозы транквилизаторов. Перспектива не самая радужная, не так ли?

Я ему не отвечаю, ведь как выглядит эта «перспектива» я знаю прекрасно, на живом примере. Энн, моя соседка по палате, сейчас находится именно в таком положении. Я зову ее уткой фуа-гра: из-за лекарств она почти всегда в отключке, даже когда ее кормят. Ей как-то снизили дозу успокоительных, но как только она пришла в себя – попыталась выдернуть ненавистную трубку из желудка. С того момента экспериментов с дозировками больше не проводилось.

– Иди к себе в комнату, – устало командует Вольт, кивая головой в сторону выхода из столовой. – Мы с Анной скорректируем твое расписание занятий и через пару часов покажем его.

Санитар подталкивает меня к выходу, положив свою руку мне на плечо. Я скидываю ее таким резким движением, что, кажется, растягиваю себе плечо. Но не подаю вида, я и так сейчас в максимально унизительном и стрёмном положении. Всеобщее внимание не то, чего бы мне хотелось. Тем более я замечаю под ногой кусок омлета, а значит он предательски выскочил из моего лифчика, когда меня скручивали. Интересно, сколько человек были свидетелями этого эпичного момента?

Задираю повыше голову. Да, я слегка опозорена перед сотней пациентов рехаба. Да, мне устроили публичную порку и пригрозили кормить через трубку. И да, мои джинсы вот-вот слетят и оголят тощую задницу. Добавлю в ежедневник пункт о том, что важно всегда надевать ремень. Но даже эти обстоятельства не заставят меня уйти из столовой подобно побитой собаке. Особенно тогда, когда доктор Анна всё ещё так отвратительно улыбается. Джокер даже мечтать не мог о такой сучьей улыбке, как у этой надзирательницы.

Уже у выхода из столовой голову посещает, как мне кажется, гениальная идея. Поэтому я разворачиваюсь и декламирую так громко, что звук звонко отражается от тошнотных белёсых стен помещения:

– Жду свое расписание в ближайшие пару часов. Занесите его в мою комнату. Не задерживайтесь!

И под хохот пациентов, ускоряя шаг, иду в свою палату.

Глава 2

Энн, конечно же, спит. Я скидываю с себя пропахшую едой одежду и раздеваюсь прямо по середине нашей палаты.

– Я не заказывала тощую, умирающую стриптизершу, верните деньги, – охрипшим голосом, до чертиков напугав меня, вдруг отозвалась Энн, слегка приоткрыв тяжелые веки.

– Сука! – кричу я от неожиданности. – Ты что, воскресла?

Энн пытается улыбнуться, но получается у нее это жутковато, если честно.

– Ты и полумертвого оживишь тем, как хлопаешь дверьми!

Я показываю ей язык и продолжаю переодеваться, доставая из лифчика остатки злополучного омлета, который преследует меня все утро. Ловлю недоуменный взгляд Энн, но только широко улыбаюсь и протягиваю руку вперед, сжимая еду, пока с неё капают остатки холодного масла:

– Для тебя из столовки стащила. Будешь?

Энн корчится.

– Фу, я же видела из каких глубин ты его достала. Ешь сама этот отврат!

Энн, окончательно взбодрившись и поверив в свои силы, садится на кровати. На голове у нее что-то похуже, чем воронье гнездо. Ее обесцвеченные волосы местами даже скатались в колтуны. Поймав мой взгляд, Энн запускает руку в свои волосы и опять корчится.

– Таблетками накачать не забыли, а на мою прическу забили хер. Ужасный сервис.

Я неестественно улыбнулась, пытаясь сделать вид, что оценила шутку. Но при этом в голове проносятся воспоминания о том, как Энн в прямом смысле слова рвала на голове волосы и орала каждый раз, когда ее пытались покормить. После очередной такой истерики ее и стали накачивать таблетками и кормить через трубку.

Кстати, о трубке. Все анорексички как огня ее боятся. Пусть она сейчас и незаметно выглядывала из носа Энн и аккуратно закреплялась за ее ухом. С виду такая тоненькая, такая незаметная. Но на деле она лишала контроля. Контроля над своим телом, весом, да и жизнью в целом!

Я задерживаю взгляд на трубке дольше, чем хотела. По телу противной волной проходят мурашки. Ну уж нет, я не допущу, чтобы со мной произошло то же самое. Я не стану молча лежать, пока в меня вливают пюре из супа, каши, мяса и десерта. Я обязательно что-нибудь придумаю. Непонятно, как, что и когда…Но придумаю. Пусть это будет первое обещание, которое я даю сама себе впервые за девятнадцать лет!

– Хватит таращиться, – одергивает меня Энн.

– Прости, но твоя прическа такая ужасная, что не могу оторвать взгляд.

Энн хмыкает и безуспешно пытается пригладить волосы.

В чистых джинсах и футболке, по привычке оглядевшись по сторонам так, будто за мной кто-то следит, я наклоняюсь к своей прикроватной тумбочке. Шарю там рукой и достаю, складывая на стол, пачку чая, жвачку, ватные диски и книгу.

Чайные пакетики я надрываю и высыпаю их содержимое в одну небольшую кучку. Далее выдёргиваю из книги тонкие бумажные закладки. Пачка жвачки также попадает под мою экзекуцию – от неё мне нужна только фольгированная прослойка. Из электрической зубной щетки вытряхиваю батарейки. Меньше всех достается ватным дискам, я просто беру из пачки пару штук.

Энн смотрит непонимающим взглядом, пытаясь, видимо, разобрать с тем, как я собираюсь использовать этот набор. Не дожидаясь ее вопроса, я решаю ответить сама:

– За пару дней до того, как родители упекли меня сюда, я решила почитать форум, где такие же больные идиоты как мы с тобой делились всякими полезными лайфхаками. И вот один пользователь, которого я зову своим спасителем, рассказал, как курить в рехабе и сделать сигарету из разрешенных правилами вещей. Собственно, они перед тобой, – я обвела рукой стол.

Энн ещё раз пробежалась глазами по предметам, разложенным на столе.

– Хоть убей, но не понимаю, как это возможно.

Я надеваю сверху огромную кофту с капюшоном и, самое главное, широкими карманами. И начинаю убирать туда набор курильщика.

– Когда тебе разрешат выходить на улицу, я покажу, – на выходе из комнаты я подмигиваю измученной Энн.

Остается надеяться, что Анна и Вольт еще не успели вычеркнуть меня из списка «хороших пациентов», которым можно выходить на улицу. Дохожу до поста охраны, называю свое имя. В тот момент, когда охранник глазами ищет мое имя в списке, сердце ускоряет своё биение.

Но успех! Он одобрительно кивает, нажимает кнопку на брелке, который пристёгнут к его поясу, и дверь с писком открывается. Наконец-то я на улице!

Почти бегом иду к прогулочной части территории, где побольше деревьев, чтобы затеряться среди них. Меня не покидает страх, что доктора увидят мой счастливый силуэт через окно и вспомнят, что за утреннюю выходку мне надо запретить выходить гулять всю ближайшую неделю. Вжавшись в свою кофту, как в плюшевый панцирь, – будто это может меня спасти – ещё больше ускоряю шаг.

Оказавшись за рядком ровно посаженных кустов, падаю на колени. Мои книжные закладки – это сигаретная бумага. В чайных пакетиках – табак. Я сворачиваю табак в бумагу, делаю самокрутку и зажимаю ее между губами. Дело за самым ответственным. Оказывается, если взять фольгу из жвачки, оторвать ее тонкой прямой линей, концы присоединить к батарейке, а на центр бумажной полосочки добавить ваты, то она начнет тлеть! И от тлеющего куска ваты можно подкурить сигарету.

Пробую повторить то, что когда-то вычитала на форме. В инете всё выглядело достаточно легко. На деле, конечно, ничего не получается! Ватка слегка нагрелась (или это самовнушение?), но тлеть предательски не хотела.

Я решаю, что дело может быть в батарейке и надо ее заменить. Хорошо, что у меня их две. Слегка выпрямляюсь и начинаю шарить по карманам.

– Попалась! – раздается голос за моей спиной, отчего сердце сначала пропускает удар, а потом ускоренно наверстывает упущенное. Ещё и самокрутка падает из моих губ на землю.

Всё так же стоя на коленях и зачем-то подняв руки вверх, как будто меня грабят, я медленно разворачиваюсь, чтобы увидеть, кто из персонала меня застукал.

– Да чтоб тебя! – выругиваюсь я с облегчением, видя, что это всего лишь какой-то пациент. Это сразу понятно по его одежде, так как весь персонал ходит в специальной форме или халатах. – Иди куда шёл, – буркнула я улыбающемуся недоумку, отворачиваясь и продолжая свои попытки поджечь сигарету.

За своей спиной я не слышу удаляющихся шагов. Значит этот напугавший меня придурок всё ещё стоит рядом и смотрит. Вообще, в рехабах довольно специфическая аудитория. Сюрприз, мы тут все ненормальные. Это мой третий центр реабилитации, и Энн, которая просто вырывала себе волосы и билась об стены, – самый адекватный человек, которого я встречала. Поэтому тот факт, что за моей спиной стоит какой-то пациент, напрягает даже не тем, что он нарушает мое личное пространство, а скорее тем, что я не знаю, что от него ждать. Но, если его выпустили на улицу, он должен быть не буйный. Хотя… меня ведь тоже выпустили на улицу, а я час назад пыталась запустить тарелку в голову доктору.

– Проваливай!

Слышу шаги, он подошел ещё ближе!

– Вот мы и нашли друг друга, – тихо говорит он мне на ухо, наклонившись. – У тебя есть табак, у меня зажигалка. Предлагаю объединиться.

– Зажигалка?! – я резко разворачивая голову к незнакомцу. Из-за того, что он наклонился на уровень моего плеча, наши лица оказываются на расстоянии нескольких сантиметров. Поэтому я даже не сразу могу сфокусировать свой взгляд на его лице. Отодвигаюсь подальше, отползая на коленях. Парень почему-то воспринимает этот жест как приглашение присесть рядом.

Он улыбается мне, достает из кармана бомбера зажигалку и, держа ее между нашими лицами, в подтверждение своих слов чиркает пальцем о колесико и появляется искрящийся огонь, подпрыгивающий на ветру. Мы оба смотрим на него как первобытные люди.

– Как ты ее пронёс? – спрашиваю я с некоторым подозрением. Вдруг это всё какая-то подстава и его ко мне подослала Анна, желая проверить, нарушу ли я еще больше правил за сегодня.

– Некоторых досматривают не так тщательно, как остальных, – он продолжает улыбаться, но, оглянувшись вокруг, решает всё-таки спрятать зажигалку обратно в карман, чтобы, видимо, не привлекать лишнее внимание.

Я всматриваюсь в его лицо теперь более тщательно, пытаюсь вспомнить, видела ли этого парня в столовой или на общих занятиях. Ну такое лицо явно бы отложилось даже в моей покалеченной транквилизаторами памяти. Слишком широкая улыбка, слишком яркие голубые глаза, слишком контрастирующая смуглая кожа. Я вижу его впервые. От этого лишь подозрительнее.

– Я тебя не знаю, – сухо резюмируя, я отодвигаюсь еще дальше и пытаюсь незаметно убрать свой набор беспалевного курильщика обратно в карман.

Парень ухмыляется, а потом расплывается в блаженной улыбке, демонстрируя ровный ряд белых зубов. На мгновенье я даже позавидовала его идеальной улыбке. Сейчас-то я тоже могу составить ему конкуренцию и показать свою блистательную улыбку. Вот только у меня, в отличие от него, уже виниры.

Оказывается, когда голодаешь, меняется состав слюны, она становится более агрессивной и кислотной. И кто же знал, что она в прямом смысле слова растворяет эмаль! Из-за этого год назад мои зубы были просто прозрачными – жуткое зрелище. Чтобы я не осталась беззубой, родители оплатили установку виниров. На это, кстати, ушли деньги, которые откладывали мне на учебу. Но пока я в академическом отпуске, зубы стали более важным приоритетом, нежели универ. О, об этих растратах родители напоминают мне каждую нашу встречу. Видимо, боятся, что я забуду, что должна им по гроб жизни.

– Я тоже тебя не знаю. Но мы это исправим, – его голос возвращает меня из размышлений в реальный мир, в котором я так и сижу на коленях. – Алекс, – парень протягивает мне свою руку.

Я с опаской перевожу взгляд на его руку, на него самого. Но желание покурить оказывается сильнее, чем здравый смысл и инстинкт самосохранения.

– Элоиз, – представляюсь я и пожимаю его горячую ладонь.

– Ты ледяная, Элоиз, – он смотрит на наши соединенные руки. – На улице ведь тепло. С тобой все хорошо?

Я резко выдергиваю свою крохотную ладонь из его крепкого горячего рукопожатия.

– Если я тут, прячусь в кустах и общаюсь с каким-то психом, как сам думаешь: со мне всей хорошо?

Алекс хмыкает, сдерживая смех.

– Поправка: ты точно такая же психичка, как и я, – он нервно облизывает нижнюю губу, оценивая, как я отреагирую на его комментарий.

Но в ответ я только закатываю глаза.

– Меньше слов, больше дела, умник.

Я достаю обратно табак и сигаретную бумагу из кармана кофты и скручиваю еще одну самокрутку. Делаю я все это под его пристальным и раздражающе изучающим взглядом.

Как только я заканчиваю делать сигарету, Алекс в нетерпении тянется за ней, но я быстро отдергиваю руку, чтобы он не успел перехватить, и зажимаю самокрутку между своих губ. Потом оглядываюсь по сторонам, нахожу сигарету, которую уронила, когда Алекс меня напугал, сдуваю с нее грязь и протягиваю новому и не самому приятному знакомому.

– Ха! – отвечает он. – А ты мне нравишься, – он берет протянутую самокрутку и по моему примеру зажимает ее между губ. Я же стараюсь не замечать, как уверенно и сексуально у него это получилось.

– Ха! А вот ты мне нет. Давай зажигалку уже!

Алекс, ухмыляясь достает зажигалку и протягивает вновь возникший огонь в мою сторону. Я наклоняюсь к зажигалке, чтобы наконец-то подкурить вымученную сигарету. Но тут в последний момент, когда кончик самокрутки вот-вот должен коснуться огонька, этот идиот убирает зажигалку и закуривает первый с таким видом, что и сомневаться не приходится: он явно очень доволен собой.

– Один-один, – только и отвечаю я и трясущимися руками выдергиваю зажигалку из его рук.

И вот она, наконец-то, первая затяжка. Я сажусь удобнее, скрестив ноги по-турецки. Земля ещё не успела прогреться под лучами весеннего солнца, но цистит не входит в список вещей, которые меня волнуют. Алекс опирается спиной о дерево, которое растет рядом с кустами, где мы сидим. Он вытягивает свои длинные ноги и смотрит в небо, выдыхая клубы густого белого дыма.

Вот есть люди, которые курят красиво. Как будто они в сцене нуарного кино, где в черно-белом кадре видно, как летают пылинки. И ведут себя при этом как актеры шестидесятых, у которых не сигарета – продолжение руки. Вот так я курить не умела. Во-первых, я курю периодами, делаю это скомканно и нервно. Во-вторых, курить я начала в своем первом рехабе, поэтому для меня это всегда процесс, который должен быть максимально быстрым и незаметным, если я не хочу схлопотать наказание.

Нет у меня этого наслаждения и размеренности, которую сейчас во всю демонстрирует Алекс, выпуская очередное колечко из дыма, прикрывая от наслаждения глаза.

– Ты своими кольцами привлечёшь внимание! Можешь курить менее…помпезно, что ли.

Моя самокрутка уже докурена почти до основания. Я тушу окурок, усердно вдавливая его землю.

Алекс отрывает взгляд от серого тяжёлого неба и смотрит на меня.

– Ты очень нервная. Ты в курсе? – он делает ещё одну долгую и томительная затяжку, вдыхая дым так, как будто больше никогда не будет возможности покурить.

– А ты показушник. В курсе? – парирую я.

И, конечно, в ответ только ухмылка.

Вообще-то я могу встать и уйти. Нас больше ничего не связывает, мы обменялись чем хотели – дело сделано. Но тело как будто приросло к земле. Хотя мой костлявый зад и окоченел, уходить не хотелось. Видимо, я просто давно не общалась с кем-то… ну вот таким. Человеком, который выглядит физически здоровым. И глядя на него не хочется от ужаса закрыть глаза, как это часто бывает в нашем отделении расстройства пищевого поведения.

Да, да, всё дело именно в этом, а не потому, что мне нравится наша саркастическая перепалка.

Глава 3

Алекс докуривает сигарету и щелчком отбрасывает окурок в сторону.

– Ну так что, почему ты тут – в этой богадельне?

Он спросил это так буднично и спокойно, будто мы не пряталась в кустах, а вели светскую беседу о погоде на какой-то изящной террасе или в очереди за утренними багетами, как, опять же, в кино. Да и вообще негласным правилом подобных заведений, как то, где мы сейчас, было не спрашивать о диагнозах друг друга вот так в лоб. Только при близком знакомстве и определенном уровне доверия пациенты делились проблемами. Потому что никогда не знаешь, кто в какой стадии заболевания. И если подойти и спросить и человека с перебинтованными руками: «А почему ты резал вены?», – это может закончиться нервным срывом. А их тут и так достаточно.