- -
- 100%
- +
Глава 1. Семнадцатый удар
«Или я, или твой Ершов. Выбирай».
Сообщение от Олега приходит в семнадцать двадцать. Через десять минут загс заканчивает приём заявлений, а педсовет переходит к последнему пункту повестки: Ершов Дмитрий, пятнадцать лет, девятый «Б», огнетушитель, разряженный в кабинете химии.
Про педсовет я сказала Олегу ещё в понедельник. Он всё равно записал нас в загс на сегодня, на пять, потому что в четверг у него баня с друзьями.
Я пишу под столом: «Если я уйду, Диму исключат. Давай перенесём на следующую неделю?»
«Мама уже обзвонила всех родственников. Ты позоришь меня из-за малолетнего дебила».
Следом приходит третье: «Ключи оставлю у соседки. Позвонишь, когда расставишь приоритеты».
Я набираю: «Олег, подожди». Олег читает и выходит из сети.
— Ксения Андреевна. — Галина Петровна снимает очки и протирает их краем кофты. — Если Ершов ещё раз что-нибудь выкинет, разговор пойдёт уже о вас.
Двенадцать человек за длинным столом смотрят на меня. Я переворачиваю телефон экраном вниз.
— Я за него ручаюсь, — говорю я. — Значит, и отвечать буду я.
Галина Петровна ставит в протоколе галочку.
На этом педсовет заканчивается, а вместе с ним и моя репутация разумного человека.
Выхожу. На подоконнике сидит Дима: рыжая шапка натянута до бровей, на шее наушники, рюкзак висит на одной лямке. По его лицу я сразу вижу, что он слышал всё до последнего слова. Дверь нашей учительской закрывается плотно только в мечтах директора.
— Дим...
— Зачем? — Он спрыгивает с подоконника. — Вас теперь из-за меня сожрут.
— Подавятся. У меня красный диплом, он у них поперёк горла встанет.
Уголок его рта дёргается. За два года это третья его улыбка в моём присутствии. Потом он вспоминает, что улыбаться учительнице литературы — позор на всю параллель, натягивает наушники и бежит к выходу.
— Ершов! Зонт возьми!
Дверь хлопает. Я срываю с вешалки пальто и выхожу следом.
Ливень такой, что фонари на той стороне улицы расплываются в жёлтые пятна. Дима уже у перехода. Он смотрит на красный сигнал, машет на него рукой и срезает наискосок, прямо по проезжей части, ссутулив плечи. В ушах у него музыка. Я даже знаю, какая: в сентябре он дал мне послушать, и я сделала вид, что мне понравилось.
— Дима!
Музыка у него в ушах громче меня. Как и на уроках.
Из-за поворота выезжает машина. Фары освещают асфальт, рыжую шапку, белые провода наушников. Визжат тормоза. На такой воде затормозить можно только в теории, и это я понимаю раньше, чем успеваю испугаться.
Я бегу. Каблук подворачивается на бордюре, я отталкиваюсь другой ногой, хватаю Диму за рюкзак и толкаю вперёд со всей силой, какая есть у учительницы литературы в середине второй четверти. Дима летит на тротуар. Шапка слетает у него с головы.
Удар приходит сбоку.
Меня подбрасывает и переворачивает, и асфальт оказывается у самого лица. Дождь падает в открытые глаза. Последнее, что я вижу, — рыжая шапка на мокром асфальте. Кто-то кричит. Кажется, Дима. Кажется, он зовёт меня по имени-отчеству.
Потом становится тихо и темно.
Мне тепло.
Это первое, что я чувствую, и это странно: секунду назад на меня лил ноябрьский дождь.
Вода доходит мне до подбородка и пахнет розами. Вокруг плавают лепестки, они липнут к плечам и к груди. Горят свечи, и по мраморным стенам ходят блики.
Я лежу в ванне размером с мою кухню.
Поднимаю руку из воды. Пальцы длинные, на трёх кольца с тёмными камнями, ногти выкрашены в цвет вина. Свои ногти я стригу коротко, чтобы не мешали. Но рука двигается, когда я этого хочу. Значит, рука моя.
— Госпожа.
Я поворачиваю голову на голос.
У края ванны на коленях стоит мужчина. Он обнажён по пояс и повёрнут ко мне вполоборота, так что я вижу его спину. Рубцы ложатся один на другой, на некоторых выступила кровь.
Больше десяти.
На шее у него чёрный ошейник, под кадыком тускло светится белый камень. Мужчина оборачивается и протягивает мне плеть на обеих ладонях, рукоятью вперёд.
— Госпожа, вы остановились на семнадцатом ударе.
Рукоять плети обмотана шнуром, и шнур вытерт до блеска ладонью.
Мужчина поднимает серые глаза и смотрит на меня с таким вниманием, что мне хочется натянуть лепестки до подбородка. Мне стыдно сразу за двоих: за себя, потому что я замечаю, как он красив, и за того, кто исполосовал ему спину.
Он ждёт.
Я выхватываю плеть и швыряю через всю купальню. Она шлёпается о мрамор и уезжает под скамью. А потом я кричу тем голосом, который в школе берегу для пожарной тревоги, и слышу, что голос тоже чужой: ниже моего, с хрипотцой.
Мужчина остаётся на коленях и смотрит, как я кричу.
За дверью грохочут шаги, створки распахиваются, и в купальню вваливается великан с ножом для мяса в кулаке. Он пригибается под притолокой и всё равно задевает её бритой макушкой. За ним вбегает юноша в шёлковой рубашке нараспашку, золотые кудри растрёпаны со сна. Следом входит худой мужчина с сумкой через плечо и с лицом человека, которого будят третий раз за ночь. Последним появляется темноволосый мальчишка лет девятнадцати. Он замирает на пороге и опускает глаза в пол. У всех на шеях ошейники с белыми камнями.
Я тут же понимаю, что знаю по имени каждого. А ещё я знаю о каждом что-то, чего знать не должна.
«Брам. Бывший гладиатор. Обошёлся дёшево, ест за троих». «Ноэль. Певчая птичка. Самая дорогая покупка и самая удачная». «Сайлас. Лекарь. Слишком умён для раба». «Тиан. Новенький. Скоро его очередь».
Голос в голове мой, и он чужой. Он растягивает слова с ленивой насмешкой, и у меня стынет спина, хотя вода горячая.
Имя того, кто стоит на коленях, приходит последним. Корвин. Вместе с именем приходит желание поднять плеть с пола. Желание чужое, и от него меня мутит.
— Госпожа! — Ноэль падает на колени прямо в лужу и хватает мою руку. — Что случилось? Кто посмел?
Брам обводит купальню взглядом, ищет, кого зарезать, и находит только Корвина. Нож медленно опускается.
— Вызовите скорую, — говорю я.
Я говорю на этом языке легко, с правильным выговором, и слышу его впервые в жизни. «Скорая» в нём превращается в «быструю повозку». Ноэль хлопает ресницами.
— Повозку? Госпожа желает уехать? Ночью?
— Госпоже привиделся дурной сон, — говорит Корвин, глядя мне в лицо, и поднимается с колен.
— Мне нужно зеркало.
Ноэль помогает мне выбраться из воды, накидывает на плечи шёлковый халат и ведёт к зеркалу под локоть. Я ступаю по мрамору, оставляя за собой мокрые следы и лепестки.
Из бронзовой рамы на меня смотрит женщина лет двадцати пяти. Чёрные волосы падают мокрыми прядями до пояса. Лицо узкое, скулы высокие, брови вразлёт, рот капризный, глаза зелёные. Красота у неё такая, что при виде её хочется проверить, на месте ли кошелёк.
Я трогаю щёку, и она трогает щёку.
Вообще-то у меня веснушки и морщинка между бровей от проверки сочинений. У этой женщины морщинка в уголке рта. Она появилась от привычки улыбаться одной стороной губ, когда кому-то больно. Это знание приходит ко мне из её памяти.
За спиной звякает металл. Сайлас поднял с бортика ванны кубок и держит его у носа. Потом проводит пальцем по дну и растирает между подушечками что-то серое.
— Кто подавал вино?
У двери падает подсвечник. Тиан бросается его поднимать, и я вижу, что руки у него трясутся.
— Вино стояло здесь с вечера, — говорит Корвин. — Госпожа наливала себе сама.
Сайлас подходит ко мне, берёт двумя пальцами за подбородок, без всякого почтения, и поворачивает лицом к свету. Оттягивает веко, прикладывает пальцы к шее под ухом.
— Губы синели? — бросает он через плечо.
— Синели, — отвечает Корвин.
На лице Сайласа впервые появляется что-то живое: удивление пополам с профессиональной обидой.
— В вине яд. Этой дозы хватило бы на Брама. Вам, Госпожа, полагается лежать на дне ванны среди лепестков. Простите мою дерзость, но я впервые вижу, чтобы яд передумал.
Ноэль прижимает ладони ко рту. Тиан у двери белеет и вжимается спиной в косяк.
Пятеро мужчин в ошейниках ждут, что скажет хозяйка купальни, гарема и, судя по всему, чужого тела. Что сказала бы она, мне остаётся только гадать. Зато я прекрасно знаю, что говорит классная руководительница, когда в кабинете разбилось окно и тридцать человек ждут её слова.
— Все свободны, — говорю я пятерым рабам и только потом слышу, что сказала. — Сайлас, кубок оставьте. Брам, положите нож. Ноэль, отпустите мой локоть, пожалуйста.
Слово «пожалуйста» пугает их сильнее яда.
Брам кладёт нож на скамью и уходит первым, пригнув голову. Сайлас бросает на меня цепкий взгляд и уходит следом. Тиан исчезает раньше, чем я успеваю к нему повернуться. Ноэль пятится до самой двери, и губы у него дрожат.
Корвин закрывает створки за Ноэлем, задвигает засов и остаётся внутри.
Он выше меня на голову и шире в плечах раза в два. На груди, под ключицей, темнеет руна из трёх ломаных линий. Камень в ошейнике теперь горит ярче.
Он наклоняется, достаёт из-под скамьи плеть, сворачивает её в кольцо и кладёт рядом с ножом Брама. Он двигается медленно, и каждое его движение оставляет мне время заговорить.
— Семнадцать шрамов, — говорю я, и голос у меня всё ещё хрипит. — Сколько их должно было быть?
— Тридцать. — Он поводит плечом и морщится. — Вы собирались закончить после вина.
Я нащупываю ногой край скамьи и сажусь.
— Это сделала я?
Корвин смотрит на мою руку, сжимающую ворот халата. На кольца с тёмными камнями.
— Эти руки.
Он подходит так близко, что я чувствую тепло его кожи и запах крови и розовой воды, и мне приходится запрокинуть голову. Из чужой памяти всплывает правило: рабу запрещено подходить к Госпоже без зова. Корвин стоит от меня на расстоянии ладони.
— Иссара умерла этой ночью, — говорит он тихо. — Мой ошейник остыл, а потом согрелся снова. — Серые глаза смотрят на меня в упор. — Кто вы?
Глава 2. Правила дома
Корвин смотрит и ждёт, стану ли я врать.
Врать я не собиралась.
— Ксения, — говорю я. — Меня зовут Ксения Морозова.
Он повторяет имя медленно, и у него получается «Ксенья», с мягким знаком.
— Откуда вы, Ксенья?
— Из другого мира. Там я учительница литературы. Учу детей читать книги и думать о прочитанном.
Камень в его ошейнике вспыхивает и гаснет.
— Здесь за грамоту мужчине отрубают руку, — говорит он. — Ту, которой он держал книгу.
Мне хочется сесть, и это легко, потому что я и так сижу.
— Я умерла, да?
— Вы умерли там. Иссара умерла здесь. — Он кивает на ванну. — В Ниэру приходят только через смерть. Душе нужно тело, и тело должно быть свободным.
— И часто у вас такое случается?
— Теперь редко. Пришлых стали сжигать на площади вместе с телом, которое они заняли. Перенаселение, понимаете ли.
Я плотнее запахиваю халат.
— Тогда почему вы до сих пор молчите?
Корвин отходит к стене, поднимает с пола рубашку и надевает её. Ткань ложится на свежие рубцы, и он на миг закрывает глаза.
— Этой ночью с Иссарой был я, — говорит он. — Один. Она выпила вино и перестала дышать. Если в доме узнают, что Иссара Вейр мертва, начнут искать убийцу. И найдут северянина в ошейнике, который сидел рядом. Меня казнят раньше, чем вас.
— А если узнают, что в её теле теперь я?
— Вас сожгут, а дом останется без хозяйки. — Он затягивает шнурок на вороте. — Обычай говорит: «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом». Порченый дом отбирают в казну, а рабов отправляют на Отбраковку.
— Это что?
— Арена, рудники или плаха. Выбирают за нас.
Час назад у меня был один трудный подросток, и я поручилась за него на педсовете. Теперь у меня пятеро взрослых мужчин, и все трудные.
— Чего вы хотите? — спрашиваю я.
— Сделку. — Корвин возвращается и встаёт передо мной. — Я молчу о том, кто вы. Вы играете Иссару без единой ошибки.
— Я знаю о ней только то, что вижу в зеркале и слышу в голове.
— Значит, слушайте её внимательнее. И меня. — Он чуть наклоняет голову. — Через тридцать дней Ночь Двух Лун. В эту ночь Смотрительница Обычая проверяет каждый Дом, ваш тоже. К этому дню вы должны стать Иссарой.
— За месяц? Я два года учила детей здороваться при входе в класс.
— Здесь за проваленный урок сжигают.
— Это всё?
— Ещё одно. — Он смотрит мне в глаза. — Захочет Ровена меня купить — откажите. Она давно этого хочет.
— А зачем вы ей?
— Разве не очевидно?
Корвин выпрямляется и задирает подбородок. Ну и самомнение! Похоже мужчины везде одинаковы.
— Хорошо, — говорю я. — Договорились.
Я протягиваю ему руку. Корвин смотрит на неё, потом берёт и поворачивает ладонью вверх. Пальцы у него шершавые. Он наклоняется и касается губами моего запястья, там, где бьётся пульс.
Пульс под его губами сбивается. Тело у меня может и чужое, но я чувствую каждый удар.
— Рабу Госпожа подаёт руку для поцелуя, — говорит он, выпрямляясь. — Для пожатия она подаёт её равным. Равной Иссара считала только сестру, и ту ненавидела.
Он отпускает мою руку.
— И ещё, Ксенья. Пульс у вас скачет. У Иссары он всегда был ровным.
До спальни он ведёт меня сам: два коридора, лестница, галерея с окнами в сад. Я запоминаю дорогу по картинам. На всех картинах женщины, а мужчины стоят перед ними на коленях.
Поперёк порога моей спальни лежит Брам.
Нож для мяса, к счастью, остался на скамье в купальне. Глаза у Брама открыты.
— Брам, — говорю я. — Идите спать.
— Я сплю, Госпожа.
И остаётся лежать. Я смотрю на Корвина. Корвин смотрит в потолок.
— Брам спит у вашего порога третий год, — говорит он. — Иссаре нравилось через него перешагивать.
На запястье у Брама белеют полосы от кандалов. «Рудники, — лениво подсказывает голос в голове. — Наши, фамильные. Ровена продала его оттуда на арену за гроши, а я перекупила. Ест за троих, зато через него удобно перешагивать».
Мне становится дурно второй раз за ночь.
Я перешагиваю через Брама, придерживая подол халата. Потом стягиваю с кровати Иссары покрывало, возвращаюсь и укрываю Брама до подбородка.
Брам смотрит на покрывало. Потом на меня.
— Спокойной ночи, Брам.
Корвин стоит в конце галереи и качает головой. Я закрываю дверь.
***
Утро начинается с песни.
Я открываю глаза и вижу сначала зелёный балдахин, потом солнце в высоком окне, потом Ноэля. Он сидит у меня в ногах с лютней на коленях и поёт. За такой голос в нашей учительской передрались бы перед каждым школьным концертом.
— Доброе утро, Госпожа, — говорит он, взяв последний аккорд. — Ноэль сварил вам кашу.
На подносе у кровати стоит миска, от неё пахнет корицей и мёдом. Рядом лежит роза.
— Вы сами сварили?
— Её сварил Брам, — шёпотом признаётся Ноэль. — Брам считает, что воину стыдно уметь варить кашу. Поэтому каша от Ноэля. А роза правда от меня.
Он откладывает лютню и пересаживается ближе.
— Сайлас говорит, вчерашний яд путает Госпоже мысли. Вы сказали «пожалуйста». Потом укрыли Брама. Сайлас говорит, это пройдёт. Я пришёл помочь Госпоже вспомнить себя.
Рубашка соскальзывает у него с плеча, и я смотрю, как она соскальзывает дальше. Кожа у Ноэля золотистая, и он прекрасно знает, как на неё падает свет. Он наклоняется и касается губами моего колена через одеяло.
Я натягиваю одеяло до подбородка.
— Ноэль, пересядьте в кресло.
Он замирает. Потом встаёт, переходит к креслу у окна и садитсяна самый край.
— Застегнитесь, пожалуйста.
Он застёгивает рубашку до горла. Пальцы у него дрожат, и пуговицы попадают в петли со второго раза.
— Я стал Госпоже противен?
— Ноэль, вы прекрасны. И поёте чудесно.
— Пою я для гостей. — Он смотрит на свои руки. — Меня девять лет учили радовать Госпожу. Петь, танцевать и всему остальному. Певцов на рынке много, Госпожа. Но со мной никто не сравнится.
Он говорит это спокойно, с улыбкой. Я беру с подноса ложку, чтобы занять руки.
— Тогда спойте мне ещё, — говорю я. — Пока я ем кашу Брама.
— От Ноэля, Госпожа! — Он в ужасе оглядывается на дверь.
— От Ноэля, — соглашаюсь я.
Он поёт, глядя в пол, и это настоящее эстетическое удовольствие.
К вечеру я выясняю три вещи. В доме Иссары сорок комнат, и в каждой висит её портрет. Слуги при моём появлении прижимаются к стенам. Мужчины гарема едят на кухне, на полу, из одного котла, после того как поела Госпожа.
Это я исправляю за ужином.
— Принесите ещё пять стульев, — говорю я.
Ключница Агна стоит у буфета. Она худая, с тугим узлом седых волос, и на поясе у неё связка ключей, которая звякает при каждом движении.
— Госпожа ждёт гостей?
— Госпожа ждёт Корвина, Брама, Ноэля, Сайласа и Тиана. Они должны ужинать сидя.
Агна роняет ключи.
Стулья приносят, мужчин приводят. Пятеро выстраиваются у стены. Ноэль смотрит на Корвина, Брам на Ноэля. Сайлас разглядывает потолок, Тиан разглядывает пол. Корвин смотрит на меня, и в его взгляде я читаю: «Без единой ошибки».
— Садитесь, — говорю я.
Пятеро мужчин остаются стоять.
В сентябре девятый «Б» простоял у доски сорок минут, пока я рассаживала их по-новому. Тогда сработал один приём.
— Кто сядет последним, после ужина моет посуду.
Через секунду за столом сидят четверо. Стул под Брамом трещит. Ноэль садится на самый край. Сайлас устраивается с видом человека, которому интересно, чем всё закончится. Тиан складывает руки на коленях.
Корвин садится последним. Медленно, глядя мне в глаза.
Агна, которая как раз вносит супницу, ахает и ставит её мимо стола. Брам ловит супницу у самого пола.
— Позволите вопрос, Госпожа? — Сайлас разворачивает салфетку. — Кто сегодня пробует еду? После вчерашнего я бы начал с Брама. Его труднее всего отравить.
Брам молча зачерпывает суп из своей тарелки, съедает и кивает. Ноэль хихикает и тут же зажимает рот ладонью.
Тарелка Тиана остаётся полной. Он сидит, опустив глаза, и прячет руки под стол.
— Тиан, — зову я.
Он вздрагивает, и ложка падает на пол.
— Простите, Госпожа.
— Ешьте, Тиан. Ругать я буду только за плохое поведение.
Он поднимает на меня глаза, первый раз за весь день, и тут же опускает их снова. Глаза у него светлые, и в них стоит ужас. Кажется он ждет какое-то новое наказание.
Агна прижимает к груди ключи.
— Госпожа, — говорит она тихо. — Мужчины за столом Госпожи... Если об этом узнают в городе...
— Агна, это моя прихоть. Принесите, пожалуйста, ещё хлеба.
Агна открывает рот, закрывает его и уходит за хлебом. Ключи звякают у неё на поясе до самой кухни.
Корвин наклоняется ко мне через угол стола.
— Первая ошибка, Госпожа, — говорит он тихо.
— Но я не могу иначе.
— Это повод для сплетен. Завтра о вашем ужине будут знать на рынке.
— Значит, завтра на рынке узнают, что у меня хороший аппетит. А посуду сегодня моете вы.
Он откидывается на спинку стула. Уголок рта у него дёргается, и это почти улыбка.
Агна возвращается без хлеба. В руках у неё письмо с серебряной печатью, и печать я узнаю раньше, чем голос в голове успевает подсказать: полумесяц над башней, герб Дома Вейр.
— Гонец от леди Ровены, Госпожа, — говорит Агна. — Завтра утром леди Ровена будет здесь.
Она смотрит на пятерых мужчин за моим столом.
— Без приглашения.
Глава 3. Сестра
Две служанки затягивают на мне платье, а Корвин стоит у двери гардеробной и учит меня быть сестрой.
— Ровена старше вас на шесть лет и глава Дома Вейр. Кланяться положено вам. Вы кланяетесь ей на полголовы и улыбаетесь одним уголком губ.
— А дальше?
— Дальше Ровена касается вашей щеки своей. — Он чуть наклоняет голову. — Правой.
Служанка дёргает шнуровку, и я выдыхаю весь воздух, какой у меня был.
— Что ещё?
— Голос. Вы говорите тише всех в комнате, и вас слушают все.
— Это я умею. Этому учили на первом курсе педагогического.
Слово «педагогический» служанки слышат впервые и на всякий случай кланяются.
Карета Ровены въезжает во двор ровно в девять. На чёрных дверцах блестит серебряный полумесяц над башней. Раб в серой тунике спрыгивает с запяток, распахивает дверцу и опускается на четвереньки у подножки.
Леди Ровена Вейр ступает ему на спину и сходит на землю.
Она выше меня, золотые волосы уложены короной. Глаза у неё зелёные, это у нас семейное. Лицо у неё мягче, чем у Иссары, и улыбка держится на нём так ровно, что я сразу перестаю ей верить.
У нижней ступени она достаёт из рукава серебряную фляжку, делает глоток и прячет фляжку обратно. Потом поднимается ко мне.
Я кланяюсь на полголовы. Ровена касается моей щеки своей, правой, и от неё пахнет фиалками.
— Сестрица, — говорит она. — Ты жива.
Пауза получается короче вдоха, и всё же я её слышу.
— Жива и здорова, — поправляется Ровена и улыбается шире. — Мне сказали, тебе было дурно.
— Кто сказал?
— Ах, сестрица. Новости в этом городе бегают быстрее гонцов.
Она смотрит на мои губы. Потом на руки, на ногти. Потом снова на губы. В купальне Сайлас проверял то же самое, когда спрашивал у Корвина, синели ли у меня губы.
Чай накрывают на террасе. Ровена садится в кресло, раб с запяток опускается на колени у её ног. Он совсем молодой, коротко стриженный, и камень в его ошейнике светится белым. Мои мужчины стоят у стены за моим креслом. Корвин ближе всех, Тиан у самой двери.
Агна разливает чай. Раб Ровены принимает у неё чашку и подаёт мне обеими руками.
— Спасибо, — говорю я.
Он вскидывает глаза. Всего на миг.
Камень в его ошейнике вспыхивает красным. Раб сгибается пополам, утыкается лбом в плиты террасы и замирает. Он молчит, только плечи у него трясутся.
Ровена помешивает ложечкой чай. Лицо у неё спокойное, улыбка на месте.
— Глаза в пол, Дарин, — говорит она. — Сколько раз повторять.
Чашка у меня в руках звякает о блюдце. Я ставлю её на стол.
Камень гаснет. Дарин медленно разгибается и остаётся стоять на коленях, глядя в пол.
— Ты теперь благодаришь рабов, сестрица? — Ровена отпивает чай. — Это новая мода при дворе?
— Сайлас прописал мне вежливость, — говорю я. — От головной боли.
Ровена смеётся. Смеётся она красиво, а глаза у неё при этом остаются внимательными.
— Ты сегодня мягкая, Иссара. Прежняя ты отправила бы этого мальчишку на конюшню за один взгляд. Своего, моего, любого.
— Своего наказывай сама. У тебя прекрасно получается.
Ровена ставит чашку. Её взгляд скользит мимо меня, к стене, и останавливается на Корвине.
— Кстати, о твоих мальчиках. Продай мне северянина.
За моей спиной так тихо, что я слышу, как Корвин дышит.
— Семь лет ты его ломаешь, — продолжает Ровена, — а он всё так же держит спину прямо. Признай, сестрица, он тебе не по зубам. Я дам тысячу золотых. Втрое больше, чем ты за него отдала.
— Корвин остаётся у меня.
— Две тысячи.
— Ровена, я ответила.
Улыбка у Ровены становится кривой.
— Ты отказываешь главе своего Дома из-за раба?
— Я отказываю сестре, которая приехала без приглашения.
Она поднимается, опирается ладонями о стол и наклоняется ко мне через чайник. Фиалками пахнет сильнее.
— Тогда послушай сестру, Иссара. Вчера вечером твои мужчины ужинали за твоим столом. Сегодня утром об этом говорит весь рынок. Дом, где рабы забыли руку Госпожи...
Вчера вечером. Гонец Ровены отдал письмо у калитки, а ворота Агна заперла сразу после ужина, я видела это сама. Значит, кто-то из этого дома ночью добежал до Ровены. Тиан у двери опускает голову ещё ниже.
Ровена шипит.
Я кладу ладонь на стол.
— Ровена, — говорю я тихо. — Сядь.
Тридцать подростков замолкают от этого голоса на середине слова.
Ровена садится.
Она садится раньше, чем успевает подумать, и сама это понимает. Улыбка у неё исчезает, и на миг на лице проступает растерянность. Потом улыбка возвращается на место.
Ровена долго смотрит на меня. Дарин у её ног успевает поднять глаза и опустить их снова.
— Знаешь, сестрица, — говорит она наконец, — будь я суеверной, я бы решила, что в тебя кто-то вселился.
Корвин кладёт руку на спинку моего кресла. Я чувствую это лопатками.
— Будь ты суеверной, — отвечаю я, — ты бы больше молилась и меньше пила из фляжки.
Рука Ровены дёргается к рукаву и останавливается на полпути.
Она встаёт, расправляет юбки и снова улыбается. Дарин поднимается следом.
— Береги себя, Иссара. — На середине лестницы она оборачивается. — Смотрительнице будет интересно, как ты ведёшь дом.