Исповедь детдомовки

Запись 7. Смотрины

В детдоме детей иногда показывали.

Официально это, конечно, называлось иначе. День открытых дверей. Встреча с потенциальными опекунами. Знакомство. Социализация.

Красивых слов у взрослых всегда хватало.

Но мы между собой называли это проще.

Смотрины.

Потому что нас действительно смотрели.

Как щенков.

Как вещи на распродаже.

Как пальто, которое вроде нравится, но надо проверить: нет ли пятен, дырок, чужого запаха и слишком сложного ухода.

Два раза в год в детдоме начиналось странное оживление.

Взрослые нервничали. Дети нервничали ещё сильнее. Коридоры отмывали так, будто к нам собиралась приехать не пара бездетных супругов из соседнего района, а комиссия из Москвы с правом закрыть всех к чёртовой матери.

Запах хлорки становился таким плотным, что от него можно было задохнуться.

Нам заранее напоминали правила.

Не бегать.

Не орать.

Не драться.

Не просить напрямую.

Не хватать гостей за руки.

Не рассказывать лишнего.

Улыбаться.

Отвечать вежливо.

Не показывать характер.

Характер в детдоме вообще разрешалось иметь только взрослым.

Детям — поведение.

Хорошее или плохое.

Перед смотринами мы становились почти нормальными.

Это почти смешно.

За неделю старшие переставали так открыто мутузить младших, потому что синяки должны были хотя бы пожелтеть. Девочки старались не царапать друг другу лица. Мальчишки меньше дрались в коридорах. Воспитатели становились чуть тише, чуть мягче, чуть похожее на людей, которые работают с детьми, а не с неисправной техникой.

Нас мыли тщательнее обычного.

Выдавали лучшие вещи.

Кому-то доставались платья, которые надевали только по праздникам и для посетителей. Кому-то рубашки с жёсткими воротниками. Кому-то колготки без дырки на пятке — редкая удача.

Девочкам заплетали волосы.

Туго.

Так туго, что к вечеру болела кожа головы. Но зато красиво. Бантики, заколки, ленты, всё как у домашних детей на утреннике.

Только домашние дети после утренника шли домой.

А мы — обратно в спальни.

Помню, как одна старшая девочка сказала перед зеркалом:

— Главное — улыбаться не как дура.

И сама тут же улыбнулась.

Растянула губы.

Глаза при этом остались пустыми.

Я тогда подумала: вот она, идеальная улыбка детдомовского ребёнка.

Такая, чтобы взрослые увидели надежду, но не увидели голод.

Не только настоящий, желудочный.

Другой.

Голод по тому, чтобы тебя выбрали.

На смотринах дети делились на несколько видов.

Малыши ещё верили по-настоящему.

Они бежали к гостям, тянули руки, лезли на колени, показывали игрушки, рассказывали стихи, путались в словах, смеялись слишком громко.

Маленьких вообще любили больше.

С ними взрослым казалось проще.

Мол, ещё не испорченный.

Ещё можно воспитать.

Ещё забудет.

Ещё наш станет.

Как будто ребёнок — это тесто. Главное — успеть взять, пока не застыло.

Дети постарше уже понимали правила игры.

Мы не лезли первыми. Смотрели. Оценивали. Угадывали, к кому стоит подойти, а кто пришёл просто «посмотреть, как тут у вас».

Были такие.

Приходили с жалостливыми лицами, приносили пакеты конфет, гладили по головам самых маленьких и уходили, окрылённые собственной добротой.

Взрослые вообще часто путают помощь с экскурсией.

Посмотрел на чужую боль.

Погрустил.

Отдал шоколадку.

Вернулся домой.

И вроде стал хорошим человеком.

А боль осталась ночевать там же, где и была.

Я не сразу научилась отличать тех, кто пришёл выбирать, от тех, кто пришёл пожалеть.

Но научилась.

У тех, кто выбирал, взгляд был другой.

Более внимательный. Более хозяйственный.

Они смотрели не только на лицо.

На руки.

На походку.

На речь.

На то, как ребёнок реагирует на замечания.

Не слишком ли активный.

Не слишком ли тихий.

Не косит ли глаз.

Не странная ли улыбка.

Не похож ли на мать-алкоголичку из личного дела, хотя мать они, конечно, никогда не видели.

И каждый из нас в эти минуты пытался стать тем, кого можно забрать.

Не собой.

Себя забирать не хотели.

Хотели удобного. Благодарного. Милого. Здорового. Желательно маленького. Желательно без братьев и сестёр. Желательно без страшных диагнозов. Желательно без живой матери, которая сегодня в запое, завтра в тюрьме, а послезавтра вдруг вспомнит о ребёнке и начнёт качать права.

Желательно без прошлого.

А у нас прошлое было у всех.

Даже у тех, кому пять.

У кого-то родители не были лишены прав.

У кого-то трое младших братьев, которых нельзя разлучать.

У кого-то отец сидел, мать пропала, бабушка отказалась.

У кого-то в карте такие слова, после которых взрослые начинали кивать медленнее.

У кого-то, как у меня, было самое противное клеймо.

Возвратная.

Не просто сирота.

Сирота, которую уже брали и вернули.

Бэушная.

Я знаю, грубое слово.

Но точнее я тогда не могла придумать.

Обычный ребёнок из детдома — это вещь без хозяина.

Возвратный — вещь, которую уже попробовали использовать и сдали обратно.

Значит, что-то не так.

Может, сломана.

Может, шумит.

Может, не подошла по размеру.

Может, требует слишком много внимания.

Может, инструкция слишком сложная.

И никакая улыбка это до конца не перекрывала.

Я это поняла не сразу.

Поначалу тоже старалась.

Не так отчаянно, как малыши. Всё-таки после возврата во мне уже жила осторожность. Но старалась.

Надевала платье. Давала заплести волосы. Сидела ровно. Отвечала, если спрашивали. Даже улыбалась, когда надо.

Иногда гости задерживали на мне взгляд.

Это было хуже, чем если бы не смотрели совсем.

Потому что в этот момент внутри поднималась она.

Надежда.

Старая, глупая, бессовестная.

Я уже знала, что надежда умеет предавать. Но она всё равно лезла.

А вдруг?

А вдруг именно эти?

А вдруг им всё равно, что я возвратная?

А вдруг им нужна девочка постарше?

А вдруг они посмотрят не в личное дело, а на меня?

Надежда вообще не уважает опыт.

Ей сколько ни объясняй, что уже было больно, она всё равно тянет руку к огню.

Однажды, когда мне было двенадцать, я почти поверила.

На смотрины пришла пара.

Не молодые. Не старые. Такие взрослые, которые уже не бегут за жизнью, а будто спокойно идут рядом с ней. Женщина была в светлом пальто. Мужчина — высокий, с усталым добрым лицом. У него на пальце было обручальное кольцо, которое он всё время трогал большим пальцем.

Я почему-то запомнила именно это.

Они вошли в игровую, где нас собрали для показательной нормальности.

На столах лежали настольные игры. Кто-то рисовал. Кто-то складывал пазл. Малыши громко читали стишок воспитательнице, которая впервые за долгое время смотрела на них с умилением, а не с раздражением.

Я сидела с книжкой.

Не потому что очень хотела читать. Просто с книжкой удобно.

Можно не смотреть слишком голодно.

Женщина заметила меня почти сразу.

Я почувствовала это спиной.

Есть особое ощущение, когда тебя рассматривают не мимоходом, а с мыслью.

Она подошла.

— Что читаешь?

Я посмотрела на обложку, хотя знала.

— Сказки.

Глупый ответ. На обложке и так было написано.

Но женщина улыбнулась.

— Любишь сказки?

Я пожала плечами.

На самом деле не очень.

В сказках слишком часто всё заканчивалось хорошо, а я уже не доверяла историям, где кто-то кого-то забирает, спасает и любит до конца жизни.

Но говорить такое потенциальной маме, наверное, не стоило.

Она присела рядом.

Не слишком близко.

Это было хорошо.

— А какая любимая?

Я подумала.

Сказать надо было что-то милое. Про Золушку, например. Или про Алёнушку. Или про то, как добро побеждает зло.

Но я сказала:

— Не знаю.

Женщина не разочаровалась.

По крайней мере, не сразу.

— Честно, — сказала она. — Это хорошо.

Мужчина тоже подошёл. Посмотрел на меня, потом на женщину. Они переглянулись.

Вот от этого переглядывания у меня внутри всё сорвалось.

Я уже видела такие взгляды у взрослых, которые что-то решают без ребёнка.

Но в тот раз мне почему-то показалось: может быть.

Может быть, я.

Они поговорили со мной ещё немного.

Спросили, сколько мне лет. Люблю ли животных. Хорошо ли учусь. Не скучаю ли.

«Не скучаю ли».

Странный вопрос для детдома.

По чему скучать?

По семье, которая вернула?

По дому малютки?

По кукле, которую забрали?

По жизни, которой у меня не было?

Я сказала:

— Нормально.

Это было моё универсальное слово.

Им можно было закрыть почти любой вопрос.

Как дела? Нормально.

Тебе здесь нравится? Нормально.

Тебя не обижают? Нормально.

Ты хочешь в семью? Нормально.

Женщина всё равно улыбалась.

Она посмотрела на мужа так, будто хотела сказать: «Мне кажется, это она».

Я не выдумываю. Но тогда я увидела именно это. Щелчок.

Тот самый, о котором мечтают все дети на смотринах.

Когда у взрослого внутри что-то поворачивается, и он вдруг понимает: вот мой ребёнок.

Мне даже стало страшно.

Потому что радоваться заранее нельзя.

В детдоме если сильно обрадуешься, жизнь обязательно заметит и ударит чем-нибудь тяжёлым.

Женщина встала и позвала воспитательницу.

Они отошли к окну.

Я делала вид, что читаю.

Буквы расплывались.

Я слышала не слова, а интонации. Сначала мягкие. Потом более серьёзные. Потом тише.

Мужчина подошёл к ним. Воспитательница что-то объясняла. Много объясняла. Слишком много для хороших новостей.

Женщина один раз обернулась на меня.

И вот тут всё стало понятно.

Есть взгляд интереса.

Есть взгляд жалости.

Есть взгляд сомнения.

А есть взгляд прощания.

Она ещё стояла в комнате. Ещё никуда не ушла. Ещё могла подойти, улыбнуться, сказать: «Мы ещё приедем».

Но я уже знала.

Не приедет.

Потому что в её взгляде было это взрослое: «Как жаль».

Как жаль, что ты не та.

Как жаль, что с тобой сложно.

Как жаль, что мы почти выбрали.

Как жаль, что у тебя такая история.

Как жаль, что нас предупредили вовремя.

Мне захотелось встать и уйти первой.

Очень.

Так хотя бы казалось бы, что это я отказалась.

Но я осталась сидеть с книжкой.

Сказки.

Какая насмешка.

Они ушли минут через десять.

Женщина на прощание погладила меня по плечу. Легко. Не как будущая мама. Как человек, который не хочет быть жестоким, но всё равно уходит.

— Удачи тебе, Анфиса.

Удачи.

Вот что желают ребёнку, которого не берут.

Я кивнула.

Очень вежливо.

Потому что воспитанная детдомовка должна уметь принимать отказ красиво.

Не хватать за рукав.

Не спрашивать: «Почему?»

Не говорить: «Я могу быть хорошей».

Не обещать, что больше не буду качаться, ревновать, молчать, злиться, помнить.

Просто кивнуть.

И не мешать взрослым уходить обратно в их нормальную жизнь.

После этого случая я перестала ходить на смотрины.

Не сразу.

Сначала ещё пару раз выходила, потому что воспитатели заставляли. Потом начала выкручиваться.

Менялась дежурствами.

— Я лучше в столовой помогу.

Специально нарывалась на наказание перед такими днями, чтобы меня оставили в спальне.

Один раз действительно сидела одна, пока остальных вывели к гостям. Сначала было обидно. Потом я поняла, что это лучшее место во всём здании.

Тишина.

Никто не смотрит.

Никто не выбирает.

Никто не узнаёт подробности и не бросает последний виноватый взгляд.

К двенадцати годам я потеряла надежду попасть в семью.

Так обычно пишут красиво: потеряла надежду.

На самом деле это не похоже на красивую грусть.

Это похоже на то, как ты сама берёшь что-то живое внутри себя и душишь, пока оно не перестанет дёргаться.

Потому что если не задушишь — оно будет каждый раз поднимать голову при виде чужой женщины в светлом пальто.

А я больше не хотела.

Я не хотела улыбаться до боли в щеках.

Не хотела быть удобной.

Не хотела, чтобы меня снова рассматривали.

Не хотела видеть, как взрослые сначала находят во мне ребёнка, а потом вспоминают, что у ребёнка есть личное дело.

Я решила: всё.

Мой путь из детдома — выпуск.

Не мама.

Не папа.

Не чудо.

Не добрая женщина, которой станет всё равно на диагнозы и прошлое.

Восемнадцать.

Вот мой выход.

Оставалось дожить.

Дожить — не очень детское слово.

Но у детдомовских детей вообще детские слова заканчиваются рано.

В тот год я научилась смотреть на малышей во время смотрин почти спокойно.

Они бегали к гостям, тянули руки, показывали рисунки, залезали на колени к чужим женщинам и смеялись слишком громко.

Я смотрела и думала: маленькие ещё.

Пока верят.

Иногда кого-то действительно забирали.

Редко, но бывало.

Тогда в группе несколько дней стояла странная тишина.

Не радость.

Не зависть даже.

А какой-то общий шок.

Будто из клетки вдруг вылетела птица, и все остальные только теперь вспомнили, что у них тоже есть крылья.

Потом жизнь возвращалась в обычное русло.

Подъём.

Каша.

Школа.

Полотенца.

Наказания.

Слухи.

Смотрины.

Отказы.

Я больше не выходила к гостям.

Думала, что у меня просто закончилась надежда.

А потом однажды увидела мальчика, у которого она не закончилась.

И поняла: иногда надежда не умирает тихо.

Иногда она вылетает на крыльцо босиком, падает на скользких ступенях и кричит чужим людям:

— Меня возьмите.

Запись 8. Гришка

Гришку в детдоме не любили.

Не знаю почему.

В детдоме вообще не всегда понятно, за что кого-то не любят. Иногда достаточно быть слишком тихим. Или слишком громким. Или слишком слабым. Или слишком похожим на того, кого вчера били, а сегодня по инерции бьют тебя.

Гришка был нормальный.

По крайней мере, мне так казалось.

Мелкий, худой, с острыми коленками и вечным выражением лица, будто он заранее извиняется за то, что занимает место в комнате. Ему было девять. Пять из них он провёл в нашем детдоме.

Пять лет — это много.

Для взрослого, может, и нет. Взрослые любят говорить: «Всего пять лет». У них время другое. Они могут пять лет работать не на той работе, пять лет жить не с тем человеком, пять лет копить на ремонт и всё равно считать, что жизнь ещё впереди.

У ребёнка пять лет — это половина мира.

Гришку мутузили.

Не каждый день, конечно. В детдоме редко бывает так, что кого-то бьют прямо по расписанию. Там всё гибче. Сегодня старшие прошли мимо. Завтра кто-то толкнул в столовой. Послезавтра спрятали ботинок. Потом заставили отдать хлеб. Потом просто дали подзатыльник, потому что лицо раздражает.

Гришкино лицо раздражало многих.

Он не умел держать удар красиво.

Некоторые дети быстро учатся становиться камнем: получили — молчат. Упали — встали. Отняли — запомнили. Потом отыгрались на ком-то слабее.

Гришка так не умел.

Он плакал.

Старался не плакать, но всё равно плакал. Губы дрожали, глаза краснели, он отворачивался к стене, а плечи выдавали его с головой.