УДН: Успей Догнать Невидимку. Московский квест выпускника «школы террористов»

Глава 3. Визит незнакомца

В эту минуту появился таинственный незнакомец.

С. Довлатов. Чемодан

Никогда не разговаривайте с неизвестными.

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

По вечерам бомжи располагались на берегу пруда, жмурясь от лучей уходящего солнца. Прохожим не мешали. Заасфальтированные дорожки были выше. Милиция, еще не переименованная в полицию, не гоняла тогда желающих посидеть на травке у самой воды и не трогала рыбаков.

Пришлый что-то писал, иногда рисовал – в это время его можно было звать не Ником, а Нико. Любой другой заинтересовался бы, что делает приятель. Но не Витя. Он оставил без внимания загадочные фразы Никиты: «Бомжом стать легко, надо лишь захотеть стать писателем» и «Работаю Каем – выкладываю из льдинок одно лишь слово».

Однажды Ник обнаружил в куче книг, выброшенных из перестраиваемой квартиры, свою собственную, малотиражную, которую он писал долгих одиннадцать лет и боялся одного – умереть до ее окончания, но даже это не подтолкнуло Флакона к расспросам.

Это была летопись автопутешествий по всему свету на одной забавной машинке. Затянувшаяся «отдушина», для которой Никите пришлось перевести два десятка книг. На нее он отвлекся во время написания трактата по экспедициям в Африке.

При этом Флакон на полном серьезе считал себя путешественником, но чтобы так называться, надо выезжать хотя бы за пределы своего региона, не говоря уже о загранице. Для этого языки учить, и местному бомжу новый приятель дважды предлагал помощь, но того услуги бесплатного и чуть ли не круглосуточного репетитора не заинтересовали.

Флакона ничего не волновало, кроме собственной персоны. Если б ему сказали, что рядом с ним был писатель, хотя Ник считал, что только осваивает ремесло, это ровным счетом ничего не изменило бы.

Не любознательным был Витя, но болтлив, как грузинский князек, прибившийся к Горькому во время скитаний по югу России. Мог бесконечно говорить о четырех вещах: здоровье – своем, конечно, чужое его не интересовало, шмотках, деньгах и, конечно же, женщинах. Последний пункт часто объединялся с предпоследним в любимой фразе: «Знаешь, сколько я на баб потратил?!»

Никита подыгрывал Флакону, подкидывая в костер разговора сухие ветки-цитаты:

– «Женщина есть тварь хилая и ненадежная, сказал Блаженный Августин».

– Читал его?

– Это «Турецкий гамбит». В прошлом году вышла. Первая строка.

Витя долго, словно кость, обгладывал мысль. Ник думал о своем. Когда приятель переварил, подбросил следующую:

– «Красивая женщина – рай для глаз, ад для души и чистилище для кармана». Вроде Маяковский.

Никита встал, прошелся и на ходу кинул очередную цитату:

– «Женщина с самого сотворения мира считается существом вредным и злокачественным». Чехов. Еще у него: «Женщина лукава, болтлива, суетна, лжива, лицемерна, корыстолюбива, бездарна, легкомысленна, зла…» Порядок слов мог перепутать.

Ник подумал и выдал еще фразу по близкой приятелю теме:

– «Феб де Шатопер тоже кончил трагически. Он женился». Виктор Гюго, «Собор Парижской Богоматери».

Через некоторое время продолжил:

– «Если женщина любит вас, она не угомонится, пока не завладеет вашей душой. Она слаба… – начинающий писатель запнулся, вспоминая, – и потому неистово жаждет полновластия. На меньшее она не согласна…» Моэм.

То, что Флакон не получил образование, с годами стало его пунктиком. Он комплексовал по этому поводу, но старался этого не показывать. Хотя чего ему рефлексировать? Рядом такой же бомж, только с кучей дипломов, которые ему ничего не дали.

Хотя нет, кое-что дали. Кругозор его был намного шире, и знал он о таких вещах, о которых Витя даже не догадывался. Но завидовал Флакон другому – бабы, не светские, а те же бомжихи или одинокие, на бича залипали, причем сразу, как только тот начинал говорить. Ведь женщина любит ушами.

Но не всех женщин с ушами любил кот-баюн по имени Никита. Как-то обмолвился, что три месяца назад подсунули ему разведенку с машиной и двумя квартирами – в Москве и у моря. Что еще надо? Живи и радуйся. Он отказался. Не интересной оказалась представительница одной из скучнейших профессий, не о чем было с ней говорить. Ник понял это с первых фраз.

Историю своего падения Никита не любил рассказывать, но по обрывкам фраз Флакон знал, что у того серьезно болела жена, а при капитализме это дорогое удовольствие, сидеть с ней было некому, значит, и работа накрылась, и целители были не бесплатными, потому что медицина так и не помогла. Квартира ушла за долги.

Жилье умершей матери досталась секте, в которую она на старости лет вступила, несмотря на уговоры Ника. Ей было жаль его: она спасется при втором пришествии, а он, «безбожник», – нет. Хотя сын-«атеист» по ее настоянию крестился в православном храме в тридцать лет.

У матери был мексиканский характер. Она легко отдавала все, на что гость глаз положит.

Впрочем, это свойственно и русскому характеру. Александр Дюма после вояжа по России писал: «Путешественник не смеет задержать взгляд на каком-либо предмете, принадлежащем русскому. Какова бы ни была ценность, он обязательно предложит ее ему».

Пока Никита служил в армии, ушли его книги, бинокли-телескопы, принадлежности по радиоделу и фотографии, мотоцикл, и не абы какой, а дефицитная красавица «Ява», и даже вся его одежда.

Место для дачи, причем с пропиской, на берегу горного озера мать не продала и не отдала в аренду, а тоже кому-то «завернула» (Ник представил большой сверсток), а он там успел «дерево» посадить. Воткнул срезанную по дороге палку, чтоб обозначить границу участка, и она к следующему приезду зазеленела.

Все по своей непрактичности и вере мнению подруг: «Ему там все дадут». «Ага, догонят и еще раз дадут», – сказал сам себе Никита. Позже, когда он узнал, что мать хотела с ним, младенцем, утопиться и удержало ее от рокового поступка лишь отсутствие волнорезов, с которых удобно прыгать в море, понял – она его просто не никогда любила.

История Флакона была банальнее, прямым продолжением его любимой фразы про траты на баб.

Приятели вернулись к аллее. Надо было проверить улов. Полчаса назад Ник прикрепил к дереву наскоро сделанный рисунок и ждал, что кинут мелочь, а может и что посущественнее, в стаканчик из-под мороженого. На шевелящейся от ветра картонке было написано: «Подайте на пропитание отставшему от свиты Бегемоту».

– Кот у тебя худющий, – заметил Флакон.

– Да, в романе он «жирный», но таким не подают. И вообще, я художник, я так вижу, – повторил Никита уже набившую оскомину фразу. – Упитанных Бегемотов пруд пруди, у меня эксклюзив.

Рисовал Бегемота он не в первый раз, и посланное народу искусство приносило небольшой доход. Район был что надо, картина в тему. Большинство из прогуливающихся прекрасно знало, кто такой Бегемот. Правда, кидал копеечку не каждый.

Покупателей же на «шедевр» не находилось, он лишь дважды исчезал, как позже установленный знак «Запрещено разговаривать с неизвестными» – единственный памятник Булгакову в этом месте. А ведь их здесь могло быть несколько – писателю и героям «Мастера и Маргариты», плюс гигантский примус. В этом году проходил конкурс, но проект Рукавишникова был отвергнут властями из-за протеста местных жителей, которые испугались заполонения уютных Патриков огромными монстрами.

Втайне Ник мечтал, что подойдет иностранец и купит картину за валюту.

Почему валюту? Советская привычка? Рубль давно стал конвертируемым. Правда, курс скакал все время, а иногда с треском обваливался, как год назад, когда случился очередной кризис капитализма, о котором так красноречиво говорили на занятиях по научному коммунизму. Но те, кто постоянно вещал на эту тему, как тот же Гайдар, заведовавший идеологическим отделом журнала «Коммунист», сейчас не прокламации на стенах клеят, а с пеной у рта рассказывают о прелестях рыночной экономики.

«Учение вечно, потому что оно верно… или наоборот», – передразнил догму Ник. Прав был Маяковский: «В коммунизм из книжки верят средне. Мало ли, что можно в книжке намолоть!»

Насчет кризисов, как оказалось, лекторы не врали, хотя на «загнивающем» катаклизмы были из-за перепроизводства (нам такие и представить трудно, если говорить не о танках), а в постсоветской России на ровном месте, да еще и сразу же после получения транша от МВФ.

– Скоммуниздили, кто был у кормушки. Ясное дело, – говорил Никита знакомым, когда речь заходила о памятном событии. Тогда немало предпринимателей покончили жизнь самоубийством или превратились в бомжей.

Покупка за валюту была бы еще одним признанием – на международном уровне – творчества Михаила Афанасьевича, которого вместе с Чеховым и Буниным бывший студент часто перечитывал.

Вот и покупатель.

По известной из знаменитого романа аллее шел высокий подтянутый мужчина. Без особых примет. А как насчет платиновых или золотых коронок?

Ник не успел примерить на незнакомца портрет Воланда. Тот, едва задержавшись у рисунка, что-то спросил у стайки подростков, и те указали на сидящих на травке бомжей. Художник-передвижник было подумал: сейчас состоится торг и купля-продажа, но ошибся. Это был не покупатель и тем более не иностранец, но искал он, как ни странно, автора картины.

– Я ищу Никиту, – четко, по-военному произнес незнакомец, и, не представившись, назвал фамилию бича. Сам в это время сверлил взглядом автора шедевра. Видимо, приметы знал. Внешность у художника была запоминающейся, «иностранной», его легко было вычислить. Однажды она его сильно подвела, и возможно из-за этого он не выехал в свою Африку.

Но были у нее и плюсы. За темные вьющиеся волосы и нос с горбинкой ему в студенческие годы доставалось больше маслин. Их дополнительно клали в блюда девахи-лимитчицы на раздаче в университетской столовой. Отдавали ему те самые маслины и соотечественники, не понимавшие их вкус.

Даже декан однажды оплошал, когда собирал на этаже советских студентов на очередной субботник и наткнулся на изучавшего расписание Ника:

– И иностранного товарища пригласите…

Никита поблагодарил на ломанном русском и удалился.

Лишь серо-голубые глаза, как у второй жены Булгакова, превращавшиеся на ярком солнце в голубые, с незаметной тонкой коричневой окантовкой зрачка, выдавали несоответствие. На что племянница с прямотой, свойственной молодости, выдала, что он мутант. В учебнике прочитала. А еще добавила – и пропедевтик.

Придуманный термин забавлял их студенческую группу, и они вставляли его куда надо и не надо. Впрочем, на улице ситуация «куда надо» пока не встречалась. За такое непонятное, но обидно звучащее слово можно было схлопотать и по шее.

Это однажды чуть не случилось с бичом, когда в запале спора (в такие минуты он запинался и даже задыхался, был нетерпелив и порывист, резок в суждениях, вспыльчив, но отходчив – южанин, в общем) выдал это словечко верзиле из соседнего района. Свои-то уже знали, что оно хоть и непонятное, сколько ни пытался Ник объяснить его значение, но не обидное…

Никита вздрогнул. В голове мелькнула булгаковская фраза: «Никогда не разговаривайте с неизвестными». Не любил он, когда произносили его фамилию, да еще не с тем ударением.

Она была древняя, казачья, но сложная и досаждавшая по жизни. Мог ее сменить после бесконечно длившегося развода родителей. Мать вернула себе благозвучную девичью и предложила это сделать сыну, но тот оставил отцовскую.

А вот иностранные студенты, уже хорошо выучившие русский язык, который, конечно, по-настоящему выучить нельзя (знакомый ревизионный корректор говорил, если кто-нибудь скажет, что знает русский, посылай его на три буквы), произносили фамилию без ошибок и удивлялись, почему она сложная?

– Это я. Кто вам сказал, что я здесь? – отозвался обладатель редкой фамилии.

– Мир не без добрых людей, – слегка улыбнулся незнакомец, не обнажив ряда платиновых или золотых зубов. Видимо, знал не только приметы, но и то, что искать надо на Патриарших, и даже про возможный рисунок, ведь нынешний бомж был старостой изостудии университета, мало того – лауреатом Всесоюзного конкурса политического плаката.

Ник резко обернулся. Флакон пожал плечами. Мол, не я, падлой буду. До Никиты дошло: конечно, не он. Фамилию тот не знал. К чему она бомжу? Наверняка бывшие сокурсники подсказали.

Незнакомец продолжил допрос:

– Вы же учились в РУДН?

Ник поморщился. Почему этот мент в штатском, в том, что это мент, он уже не сомневался, не спрашивает прописку, а заходит издалека? Что у него за дело? Но быстро успокоился.

Чем бомжа испугать? Отправкой за сто первый километр? Была такая практика в СССР. Так Москву чистили от чуждого элемента, особенно перед олимпиадой в восьмидесятом. Сейчас до них никому дела нет. Подыхайте на улице, только не буяньте.

– Не в РУДН, в УДН. Патриса Лумумбы.

– Это же одно учебное заведение? – переспросил незнакомец. Никита не удивился бы, услышав: «Те же кегли, только в профиль».

«А черт его знает, одно или нет?» – подумал он. Какое оно сегодня, бич не знал. И, сказать по правде, знать не хотел. В годы его учебы смысл университета был в противостоянии Западу, в подготовке просоветских кадров по всему миру, ну типа большевистского Интернационала, о котором вспоминал Фурманов в фильме «Чапаев».

А сейчас? Имя Лумумбы исчезло, а ведь в шестьдесят первом специально надпечатку на марке сделали в честь присвоения его универу. Ник был филателистом со стажем.

– Формально – да. Для меня нет, – не стал вдаваться в подробности бывший студент. – Почему вы ко мне обратились?

– Ищем тех, кто там учился и может помочь в одном деле.

– Хм, найти выпускников? Непростая задача. В наше время интернета не было, электронки тоже, а то у меня куча знакомых была по всему свету. Даже среди шерпов.

– Что означает «крест»? В… РУДН? – Видно было: запнувшись, мужчина хотел поправиться, заменить на УДН, но не стал этого делать.

– Главное здание. На Миклухо-Маклая. Сверху как крест.

Никита представил крест, но почему-то другой. Огромный белый, на который сбросили ядерную бомбу на Тоцком полигоне в Оренбургской области. Участвующий в тех учениях киевский дядя-летчик через много лет по секрету рассказал об этом.

– Мы в курсе.

«Подготовились», – подумал Ник.

Незнакомец продолжил:

– Что такое верлен, знаете?

– Не что, а кто. Поль Верлен – французский поэт, жил во второй половине девятнадцатого века, говорят, путался с Артюром Рембо… – бич решил немного покуражиться, раз следователь действует по принципу «вопросы здесь задаю я» и вспомнил диалог из «Чемодана» Довлатова:

– Что такое «леже»? – поморщился редактор.

– Леже – выдающийся французский художник.

Никита даже улочки родного города поэта хорошо знал. В Меце ему довелось основательно поработать переводчиком. И верленовская утонченная «Сентиментальная прогулка» ему нравилась, как и все, что было записано на культовом Тухмановском диске «По волне моей памяти» в середине семидесятых, совершенно необычном для тогдашнего СССР.

– Нет, именно «что».

– Тогда французский жаргон. Тоже называю верленом, хотя правильно все же верлан. От французского à l’envers (наоборот). Там слоги переставляют. В средневековье стали баловаться, потом в романы вставлять. Говорят, сам Вольтер себе имя на нем придумал. До Второй мировой в ходу был у криминала, во время войны шифровали донесения, сейчас молодежь и часть интеллигенции подхватила. Мы в детстве вставляли в слова слоги с «сэ», чтоб нас взрослые не понимали.

Незнакомец не отреагировал. Видимо, в такое не играл.

Во время короткой паузы Никита вспомнил диалог из нашумевший в конце перестройки соловьевской «Ассы»:

– Вот, пожалуйста, я тебя давно хотела познакомить. Вот Бананан.

– Нанабан, – поправляет тот.

Флакон с приоткрытым ртом следил за репликами, как за воланчиком в бадминтоне. Ник как-то пытался играть с ним в русский верлен (никогда – конигда, девочка – водечка, масло – лосма, пылесос – сопылес), но напарнику филологическая игра не зашла. А ее еще Сергей Есенин знал – в «Стране негодяев» дал имя герою Номах. Современники понимали – имел в виду Махно.

Бывший студент стал раздражаться: «Прицепился, гусь. Решил у бомжей уроки филологии брать? Ладно, прописку не спрашивает, не будем его драконить».

– Ну, а где вы живете, где вы прописаны?

– Я нигде не живу.

– Он поэт, он на белом свете живет.

Из кинофильма «Асса» (С. Соловьев, 1987)

Прописку, которую стали стыдливо называть регистрацией, бич ненавидел. Когда она закончилась после окончания универа, его с женой выгнали из общаги и на протесты Никиты, что готово выездное дело, и они вот-вот уедут в Африку, ему грубо ответили: «Ждите, где хотите».

Формально они были правы. Как там у Булгакова? «Они говорят – где ж это видано, чтоб человек проживал непрописанный в Москве?» Но из-за ее отсутствия Ник не мог даже сторожем или дворником устроиться, чтобы поработать во время поиска организации, от которой можно было выехать. Хотя позже узнал: такая вот подработка в перестроечном ларьке аукнулась студенту-строителю с его курса. Его не выпустили за рубеж. По крайней мере, так говорили приятели.

При прошлом капитализме, во второй половине XIX века, в Москве регистрировали абсолютно всех, кто приезжал на полгода и больше. Никите нравилось изучать жизнь Российской империи, и он сожалел о крахе великой страны. Да, там было много недостатков, но и хорошего не счесть.

Ник ожидал, что при наступившем капитализме прописка исчезнет. Куда там! Как фашисты не отменяли колхозы – так человеческим стадом легче управлять, все до них уже сделано, так и институт прописки в новой России власть не ликвидировала.

Сейчас, на очередном историческом витке – наконец он понял китайское проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен!» – в его стране непонятно что наступило. Похерили все завоевания социализма, а они несомненно были, тем более столько крови было пролито за них, да какой крови – самых образованных, самых умных, самых свободолюбивых или просто выделявшихся из серой массы, а из капитализма взяли самое худшее.

Да и какой это капитализм? Обычный феодализм, а если и капитализм, то самой страшной стадии – первичного накопления капитала.

Бич был против приватизации соцсобственности. Если ты крутой капиталист, купи землю, построй заводик на свои кровные или кредиты. Выстраданное будешь лелеять и холить, как тот же Генри Форд, а не распиливать на металлолом доставшееся на халяву и выгонять на улицу ненужных работяг.

В кошмарном сне не могло присниться, что исчезнет промышленность, а плата за коммуналку сравняется с минимальной зарплатой.

Первичная стадия гулко отзывалась в Москве и других городах взрывами и убийствами предпринимателей. Никита называл это «Черным переделом», хотя знал, что историческое название имело другое значение. Позже это время назовут «лихими девяностыми», хотя передел продолжился и в начале нового века.

Во время очередной паузы в разговоре бывший студент вспомнил «Доктора Живаго» Пастернака:

Распустили народ. Баловство, говорят. С нашим братом нешто возможно? Мужику дай волю, так ведь у нас друг дружку передавят, истинный Господь…

Ник читал запрещенный роман в парижском издании, кто-то из иностранцев в универ привез. За чтение можно было поплатиться, хотя в книге не было махровой антисоветчины. Позже, в перестройку, увидел эту книгу на полке букмага на Ленинском проспекте. Стоила она пятнадцать рублей, и никому за такую не слишком высокую цену уже была не нужна. Ажиотаж и флер запрещенности прошел…

– Преподавали вам верлен? – вернул Никиту в действительность незнакомец.

– Нет. Хотя в конце подфака уже не знали, чему учить и дошли до французского мата. Вот по нему точно прошлись. А были еще и первый-второй курсы, на них язык тоже хорошо давали.

В сознании бывшего студента начал проявляться уютный класс на подфаке. Он мысленно себя одернул и продолжил:

– С верленом не раз сталкивался во время переводов. Особенно заковырист двойной. Дважды перекручивают слово. Извращенцы! Да и с обычным жаргоном тоже. Он там сплошь и рядом.

Ник вспомнил слова Белозерской, второй жены Булгакова, про эмиграцию: «Дальше пошло настоящее арго, а меня учили „честному“ французскому. Ничего-то я не поняла…» Это было в начале двадцатых, уже тогда не говорили на литературном языке.

– А что? Зачем вам верлен? – поинтересовался бывший студент.

– Могу я поговорить с вами наедине?

– Да от Фл… Виктора у меня секретов нет.

Флакон помялся и отошел в сторонку. Бич хотел отшить незнакомца и пойти следом. Ясно было: это не мент, а «конторский», а к ним у него были свои счеты.

Больше всего он не мог им простить, что их предшественники, преследовавшие за «инакомыслие» (вот словечко придумали! мыслить надо строем) и анекдоты, профукали страну – сверхдержаву, которую не могли победить ни нацисты со всей Европой, ни американские церэушники.

Трое алкашей под коньяк без закуски, как признался потом Шушкевич, подписали бумажку, и страны, которой он гордился, не стало. Где были все эти комитетчики? Почему не поставили изменников к стенке и не покрошили в мелкий винегрет?

Их «контора» как называлась? КГБ? Комитет Государственной Безопасности? Чего ж они не блюли ту самую безопасность? Диссидентами, зашуганными плейшнерами, было легче заниматься? Контора, не более.

Зачитанные до дыр перестроечные «Огоньки» про деяния НКВД не улучшали картину. Гэбэшники уничтожили цвет нации – тех, кто в гулагах по памяти переводил Шекспира, занимался исследованиями, писал замечательные книги на клочках бумаги и папиросных коробках. Под руководством «чести и совести эпохи» срубили все ростки мыслящего и талантливого, не пощадили и крестьянство.

В списках репрессированных, как стыдливо называли замученных в лагерях и расстрелянных, были и однофамильцы Никиты. С учетом редкости фамилии – родственники.

Особист и бывший студент не спеша прогуливались по знаменитой аллее. Ник твердо решил не помогать комитетчику. Или фээсбэшнику? Небось, в агенты вербует. Наблюдать за кем-то или стучать на своих. Своими теперь у него были бомжи.

– Мы ищем причастных к Гурьянова и Каширке, – назвал офицер цель своего визита.

Бывший переводчик, а ныне выгонт, не понял, о чем идет речь. Но «Гурьянова» его кольнуло. Эта улица, совершенно не связанная с Лумумбой, она находилась на другом конце огромной Москвы, была не чужой для него. Там жили спутники по походу. Не обычному, а байдарочному.

Они проплыли по рекам и озерам почти половину средней полосы России, а целый месяц теснейшего общения в юности со сверстниками, особенно с девушками, – это очень много.

С названием улицы тогда вышла смешная заминка. Никита приехал в гости к родственнику отчима, руководителю того похода, и сразу побежал давать матери телеграмму. На почте его спросили обратный адрес, но название улицы он толком не запомнил.