Черная лилия

— Мы не можем остановиться, — сказала она наконец. — Просто... будем осторожнее. Очень осторожнее.

Матьё долго смотрел на неё, потом медленно кивнул.

— Тогда пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Держись от него подальше. Если он приходит — уходи. Если он приглашает за стол — отказывайся. Если он задаёт вопросы — отвечай коротко и убирайся. Не играй с ним, Селеста. С ним нельзя играть. Он умнее. Он терпеливее. И он опаснее, чем все остальные в этом зале вместе взятые.

Она кивнула.

Но где-то глубоко внутри, в том тёмном уголке души, где ещё теплился страх, она уже понимала: держаться подальше не получится. Он сам этого не позволит.

Фон Айзенберг уже заметил её.

Игра началась.

Глава 2

На следующий день город накрыло мелким, противным дождём. Он моросил с самого утра. Улицы опустели: редкие прохожие жались к стенам домов, пряча лица под воротниками и зонтами.

Селеста шла по Вильгельмштрассе, подняв воротник синего пальто. Ткань давно прохудилась на подкладке, и она чувствовала, как холод пробирается касаясь плеч. Но ей было почти всё равно. Сегодня у неё было хорошее настроение.

Может быть, дело было в воздухе — свежем после дождя. Может быть, в том, что ночью ей впервые за долгое время не снились кошмары. А может, просто в том, что человек не может бояться постоянно — иногда душа требует передышки.

Она свернула в переулок, постучала условным стуком. Старик Келлер открыл дверь, буркнул что-то про погоду и снова запер засов. Селеста спустилась по коридору к гримёрной, потянула дверь на себя и замерла на пороге.

В комнате было тихо. Матьё сидел у зеркала, но не гримировался — просто сидел, ссутулившись, сложив руки на коленях. Лицо у него было мрачное, брови сведены к переносице. Рядом, на продавленном диване, пристроился Арис — молодой парнишка, который работал в «Лилии» осветителем, а заодно был их связным с внешним миром. Он тоже выглядел подавленным и каким-то притихшим.

Селеста перевела взгляд с одного на другого и невольно усмехнулась.

— Что такие хмурые, ребята? — спросила она, стягивая мокрое пальто и вешая его на крючок. — Можно прдумать нас раскрыли.

Шутка вышла неуклюжей, но она всё ещё цеплялась за остатки утренней лёгкости.

Матьё не ответил. Он молча перевёл взгляд направо.

Селеста проследила за его взглядом и замерла.

На её гримёрном столике, занимая почти всё свободное пространство, стоял букет. Огромный, пышный, кричаще-роскошный. Два десятка, а может, и больше, алых роз — тёмно-красных, почти чёрных в глубине лепестков, с длинными стеблями, перевязанными чёрной атласной лентой. Капли воды ещё блестели на листьях, словно цветы только что срезали.

Розы в сентябре. В воюющем Берлине. Это стоило целое состояние.

Рядом с букетом лежала записка. Маленький конверт из плотной кремовой бумаги, без адреса, без имени — только гербовая печать, сорванная кем-то.

Селеста медленно подошла к столу. Пальцы её чуть дрожали, когда она вытащила карточку.

«Der kleinen Tänzerin».

«Маленькой танцовщице».

И внизу, размашистым, резким почерком — подпись: C. v. E.

Конрад фон Айзенберг. Никаких сомнений.

Хорошее настроение исчезло, будто его и не было. Внутри стало холодно и пусто. Селеста опустилась на стул, не сводя глаз с букета. Розы смотрели на неё — тёмные, роскошные, как предупреждение. Или как угроза, завёрнутая в шёлк.

— Он раньше почти не бывал в «Лилии», — тихо сказал Матьё, не глядя на неё. Голос его звучал глухо, словно через подушку. — Может, раз в месяц, не чаще. А теперь говорят, что вечером он снова придёт. Сегодня. И завтра, наверное, будет.

Он помолчал и добавил:

— Может, тебе заболеть на время? Сказаться больной. На неделю. На две. Пусть он поостынет. Пусть переключится на кого-нибудь другого.

Селеста покачала головой.

— Это только вызовет лишние подозрения, — ответила она, и её собственный голос показался ей чужим, слишком спокойным. — Если я исчезну именно сейчас, сразу после его появления, он точно поймёт, что я испугалась. А если он поймёт, что я испугалась, он поймёт и то, что мне есть что скрывать.

Матьё не ответил. Потому что возразить было нечего.

Она снова посмотрела на букет. Такой мог позволить себе только очень богатый человек. Или очень влиятельный. В воюющем Берлине, где обычные люди стояли в очередях за хлебом, где дети собирали осколки стекла после бомбёжек, где старухи варили суп из картофельных очисток — кто-то покупал охапки алых роз.

Она выступала в «Чёрной Лилии» уже восемь месяцев, но денег получала немного. Ровно столько, чтобы снимать крошечную комнату на окраине и питаться не впроголодь. О том, чтобы шиковать, не было и речи. А кому-то в этом городе и вовсе нечего было есть.

Она коснулась пальцем одного из лепестков — влажного, прохладного, бархатного. Красивого.

И отдёрнула руку.

Внимание такого человека, как фон Айзенберг, ощущалось не как лесть. Не как ухаживание. Оно ощущалось как тысячи ножей, направленных в спину, — каждую секунду, каждый взгляд, каждое слово. Даже его подарки были не подарками. Они были заявлениями. Он не дарил ей розы. Он показывал ей, что знает, где она работает. Что может достать её где угодно. Что она у него на виду.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — У нас выступление. Давайте готовиться.

***

Сегодня она играла в небольшой театральной сценке — одной из тех, что так любили немецкие офицеры. Лёгкий, почти фривольный фарс про девушку, которая сбегает с возлюбленным от постылого жениха. Селеста играла эту роль уже, наверное, в десятый раз — и каждый раз её партнёром был Матьё.

Костюм был простым: облегающее серое пальто с чёрным меховым воротником — поношенное, но элегантное, из реквизита «Лилии», — и высокие кожаные сапоги на тонком каблуке. Сапоги были чуть великоваты, но она давно привыкла подкладывать в носки вату.

Она села перед зеркалом и принялась за макияж. Свои каштановые волосы — густые, волнистые от природы — она завила на концах в тугие завитки, так что они рассыпались по плечам и спине мягкими локонами. Серые глаза, которые в тени казались почти прозрачными, она подвела тёмной подводкой, сделав их выразительнее. В жизни ей был двадцать один год, но выглядела она гораздо младше — особенно сейчас, с влажными после дождя волосами и бледным, без румянца, лицом.

Матьё тем временем натягивал камзол — его персонаж был этаким романтическим героем, слегка комичным, но искренним. Он поймал её взгляд в зеркале и едва заметно кивнул, молча спрашивая: «Ты в порядке?» Она так же молча ответила коротким кивком: «Да».

Перед самым выходом, когда они уже стояли в кулисах, он наклонился к её уху и прошептал:

— Будь осторожнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.