- -
- 100%
- +
Солнце в этом городе было садистом.
Июльское, злое, оно не светило. Оно наказывало. Плавило асфальт, высасывало воздух, превращая его в кисель, который даже не хотелось вдыхать. Я шла от ТЦ уже пятнадцать минут, ничтожный отрезок времени по всем человеческим меркам, но мне казалось, что я пережила ад.
Пальцы превратились в когти, впившиеся в пластиковые ручки пакетов, которые обещали перетереть кожу в любую секунду, если я посмею разжать хватку. Спина взмокла ещё на выходе из торгового центра. Тонкая вискозная майка прилипла к лопаткам намертво, словно в наказание за всё, что я сделала или не сделала в этой жизни. Волосы я собрала в высокий хвост, надеясь, что это хоть немного охладит, но солнце целовало открытую шею настойчиво, почти до неприличия.
Я, Мирослава Чёрная, кандидат в жертвы теплового удара, тащила три пакета продуктов. А мужик, за которым я была замужем, не удосужился хотя бы на один дурацкий телефонный звонок, чтобы спросить: «Мира, может, тебе помочь? Кондиционер в машине работает, не хочешь, чтобы я подъехал?»
Нет.
Артём Баранов, мой муж, скорее всего, сидел сейчас в прохладе своего кабинета, развалившись в кожаном кресле, и даже мысль не приходила в его баранью голову: а не быть ли мужчиной хотя бы на десять минут?
Я стиснула зубы так, что заныли челюсти.
Повезло ему, что его фамилия всплыла только перед самым ЗАГСом. Господи, ну почему? Почему я не спросила раньше? Почему не прошерстила его документы с дотошностью, которую потом, через пять лет, стала применять к студенческим дипломам, выискивая плагиат? Тогда, в мои восемнадцать, Артем казался мне надёжным. Перспективным. Взрослым. Красивый, улыбчивый, с собственным бизнесом. Кафе на набережной, как же, как же! С покладистым характером и полным отсутствием вредных привычек.
Сейчас он казался мне ошибкой.
Ошибкой, которую я совершила в восемнадцать и до сих пор не исправила. Дурацкой, дешёвой, позорной ошибкой с коротким именем Артём и смешной фамилией Баранов.
Я почти уже завернула к подъезду, предвкушая спасительный полумрак и холод, который высушит мою спину, когда нос к носу столкнулась с чудовищем.
Чёрный внедорожник. Здоровенный, наглый, с тонированными стёклами. Такие стёкла бывают только у людей, которым есть что скрывать. Он стоял, задравшись на бордюр, перекрыв единственную тенистую дорожку к моей двери. Припарковался так, будто этот кусок асфальта куплен им вместе с домом.
Такие машины не покупают люди, которые платят налоги вовремя и живут в ладу с законом. Такие машины — показатель того, что их владелец либо не платит налоги вообще, либо платит чужими жизнями.
Я обошла монстра по широкой дуге, мазнула взглядом по капоту: чёрный, лоснящийся, без единой пылинки. Такое впечатление, что его только что вылизали языком. И тут же заметила знакомый силуэт на парковке в десяти метрах.
Серебристый мерседес Артёма.
Кровь ударила в голову сильнее, чем от солнца.
Сукин сын. Он дома. А меня даже не спросил, нужна ли помощь. Не позвонил. Не написал.
Сарказм поднялся из горла едкой волной, но я проглотила его и сберегла для разговора. Внутреннего. Потому что вслух я всё равно не выскажу. Вслух я никогда не высказывала. Я же хорошая жена. Терпеливая. Понимающая.
Господи, какая же я дура.
Я сжала пакеты так, что пластик жалобно заскрипел, и двинулась к подъезду. Достала ключи на подходе. Пальцы онемели от тяжести пакетов, железо норовило выскользнуть, брякнуть о землю, закатиться под какую-нибудь припаркованную машину. Я поймала связку на лету, сама не знаю как. Рефлексы, видимо, обострились от желания убить.
Ронять пакеты я не планировала, но один из них всё же выскользнул, ударился об асфальт, и помидоры покатились по раскалённой поверхности, как маленькие красные бомбы.
— Чёрт, — прошипела я себе под нос. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Помидоры я собрала быстро: два укатились под лавку, третий застрял в решётке ливнёвки, и я оставила его там, мысленно пожелав приятного аппетита тому, кто найдёт его сегодня вечером. Поднесла чип к домофону, дождалась вожделенного щелчка.
Дверь поддалась.
Прохлада ударила в лицо, как пощёчина: резкая, восхитительная, почти неприличная по своей щедрости. Я замерла на пороге, закрыла глаза и позволила себе две секунды блаженства. Две секунды, в которые я не была ни женой, ни историком с красным дипломом, ни таскальщицей пакетов. Я была просто существом, которое перестало плавиться.
Медленно, с наслаждением, я выдохнула и шагнула внутрь.
Подъезд встретил меня привычной тишиной и запахом свежести после вымытых полов, той особенной, когда мокрый бетон ещё не просох, оставляя тёмные влажные пятна. И поверх этого — неуловимо-домашний аромат, доносящийся из-за закрытых дверей.
Я поднялась на пару ступеней к лифту, не решаясь позвонить мужу с просьбой хотя бы открыть дверь: для этого пришлось бы выпустить из рук хотя бы один пакет. А я не была уверена, что смогу потом их подхватить, не рассыпав половину содержимого по бетонному, хоть и чистому, полу. Особенно тот пакет. С яйцами.
Лифт приехал почти сразу: железная кабинка, вся в зеркалах, пахнущая сладковатым ароматом духов кого-то из соседей. Я зашла, прислонилась спиной к холодной стене, и зеркала отразили меня со всех сторон.
Раскрасневшуюся. Растрёпанную. С чёрными разводами туши под глазами. Я же забыла, что нельзя тереть веки, когда на улице плюс тридцать и на тебе ни грамма косметики, кроме этой самой туши.
Но глаза... глаза горели.
Не от жары. От злости. От той глухой, накопившейся за годы обиды, которая поднималась всякий раз, когда я возвращалась домой с тяжёлыми сумками, а муж сидел на диване с пультом. Когда я готовила ужин, а он говорил: «Ой, я уже перекусил в кафе». Или когда я пыталась заговорить о деньгах, а он отмахивался: «Всё нормально, Мира, не лезь в мужские дела».
Женщина в зеркале смотрела на меня чужими глазами.
Сейчас, родной, я тебе всё же выскажу. Всё, что накипело. Всё, что я проглатывала годами. Всё, о чём молчала, потому что не хотела скандалить.
Я никогда не умела молчать. Это была моя проблема и, наверное, моя главная сила. Я молчала только с Артёмом, потому что устала. Потому что не видела смысла. Потому что с ним всё равно невозможно было о чём-то договориться: он или отмахивался, или уходил в глухую оборону, или просто уходил из дома, хлопнув дверью. И я сдалась. Перестала спорить. Перестала высказывать. Перестала быть собой.
Но сегодня — нет. Сегодня я выскажу.
Лифт дёрнулся и пополз вверх. Я смотрела на своё отражение и впервые за долгое время не отводила взгляд.
Сегодня. Пусть подавится.
Глава 2
Лифт остановился, двери разъехались с тихим шелестом. Сумки снова впились в ладони, напоминая, что отдых закончился.
Я вышла, прошла несколько метров до нашей двери, привычным движением сунула ключ в замок. Щелчок. Поворот. Дверь приоткрылась, выпуская навстречу запах нашего дома.
— Артём, ты дома? — позвала я, не переступая порог. — Помоги мне, пожалуйста.
Тишина. Почти тишина. Из глубины квартиры доносилось ровное бормотание телевизора: сериал или новости, я не разобрала. И больше ничего. Ни шагов, ни привычного кряхтения мужа, переключающего каналы, ни его недовольного: «Чего покрикиваешь, я здесь».
Уснул, что ли?
Ну, супер. Просто замечательно.
Я перешагнула порог, опустила сумки сразу в прихожей, чтобы не тащить их дальше. Расправила плечи и выдохнула с облегчением.
Сандалии слетели мгновенно, я скинула их у двери и, не глядя, задвинула ногой на полку. Босиком по ламинату: шлёп-шлёп-шлёп. В этом было что-то успокаивающее, почти детское.
Я свернула на кухню, но не потому, что хотела готовить. Боже упаси, в такую жару стоять у плиты, это мог быть только самоубийца). В горле пересохло так, что язык ворочался с трудом.
Холодильник загудел, когда я открыла дверцу, выпуская струю ледяного воздуха. Я замерла на секунду, подставив лицо, и только потом достала кувшин с водой. Стакан наполнился до краёв. Я выпила залпом, не отрываясь, чувствуя, как по пищеводу течёт спасение. Прохладное, чистое, живое. Второй стакан я осушила уже медленнее, прикрыв глаза.
И только тогда заметила.
На кухне было чисто.
Странно. Артём приехал и не поел? Не оставил гору грязной посуды? Не открыл холодильник, не наковырял из кастрюли котлету вилкой, а потом не бросил эту вилку в раковину, даже не сполоснув? Раковина сияла. Плита была девственно чиста. Даже чашка, из которой он обычно пил кофе, сушилась на решётке, вымытая до блеска.
Это было так на него не похоже, что по спине пробежал неприятный холодок. От предчувствия. От того смутного, животного чутья, которое просыпается в женщине за секунду до беды.
— Артём, — позвала я уже громче, выходя из кухни. — Ты где?
Телевизор бормотал из гостиной. Я пошла на звук, заворачивая за угол, на ходу вытирая мокрые руки о шорты и замерла.
Артём сидел в кресле.
Он был дома — это да. Но он не спал. Он сидел, сутулый, сжавшийся, с ладонями, зажатыми между коленей, и смотрел на меня исподлобья. В этом взгляде не было ничего: ни радости, ни усталости, ни даже привычного равнодушия. В нём был тоскливый, животный страх. И вина. Много вины. Столько, что она заполнила всю комнату раньше, чем я успела понять, что происходит.
— Артём? — мой голос прозвучал не так, как я планировала. Не зло. Не требовательно. Испуганно.
Он молчал. Смотрел. Зажмурился на секунду, словно надеялся, что я исчезну, растворюсь, испарюсь, и ему не придётся этого говорить.
Я перевела взгляд на окно.
Там стоял мужчина.
Высокий. В дорогом тёмном костюме, в пиджаке и это в тридцать градусов в тени, боже правый. На таком пекле у нормальных людей только одно желание: раздеться до трусов. А этот щеголял в солидной двойке, словно ему было плевать на законы природы. Тёмные волосы уложены с небрежной изысканностью, будто он только что провёл по ним рукой и остановился на полпути, решив, что идеальная причёска была бы слишком скучной. Лёгкая небритость придавала лицу нотку дикости, той самой, которую показывают в фильмах, чтобы зритель сразу понял: этот парень опасен.
Он стоял, прислонившись к подоконнику, засунув одну руку в карман брюк, и смотрел на меня. Нет, не так. Он меня изучал. Как препарат под микроскопом. Как новую пешку на доске, которую ещё не решил, куда поставить. Его глаза, такие тёмные и бездонные, скользили по моему лицу, по растрёпанным волосам, по майке, прилипшей к груди, по босым ступням на прохладном ламинате. Медленно. Без спешки. Смакуя.
И на его губах застыла лёгкая, едва заметная усмешка.
Не издевательская. Скорее, заинтересованная.
Опасная.
Я заставила себя отвести взгляд.
У стены стоял ещё один. Коренастый, с бычьей шеей и руками, которые явно привыкли не только к гантелям. Охрана. Такую породу ни с чем не спутаешь: они умеют стоять неподвижно часами, но в любой момент готовы превратиться в сталь и кулаки. Он даже не смотрел на меня. Смотрел на мужчину у окна. Ждал команды.
А третий... третий вышел из спальни.
Я не заметила его сразу, только краем глаза уловила движение, когда он пересёк коридор и встал за моей спиной, перекрыв выход. Не перекрыл, просто встал. Просто дал понять: отступать некуда.
Я повернулась к мужу.
— Артём, — голос задрожал. Только на самую малость, на полтона, на полсекунды. Но я услышала эту дрожь. И он услышал. Не знаю, заметили ли остальные, но мне было плевать. — Что... что происходит?
Глава 3
Тишина в комнате заполнила каждый угол, каждую щель, каждую мою клетку, прежде чем я успела сделать вдох. Артём молчал. Сидел в кресле, вжав голову в плечи, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. И молчал. А я смотрела на него и не узнавала. Где тот самоуверенный мальчик, который когда-то клялся, что у нас всё будет? Где тот мужчина, который обещал заботиться?
Его не было. Был только трусливый, ссутуленный незнакомец, который боялся поднять на меня глаза.
— Артём, — повторила я жёстче. — Я тебя спрашиваю.
Он дёрнулся. Глотнул воздух жадно, как утопающий, который уже не надеется на спасение, но инстинкт всё равно заставляет хватать ртом пустоту.
— Мира… — его голос сел, превратился в хрип. — Мира, я должен.
У меня внутри всё оборвалось. Упало вниз, в чёрную бездонную яму, и там затихло, замерло. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось где-то в горле, мешая дышать.
— Что ты должен? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал чужим: ровным, почти спокойным. Словно говорил кто-то другой, более взрослый, более жёсткий, более живучий. Я не знала, откуда во мне эта ледяная ровность. Наверное, тот самый внутренний холод, который выручает, когда жизнь поджаривает тебя на медленном огне, а ты должна улыбаться и делать вид, что это всего лишь спа-процедура.
— Должен этим людям… точнее, Даниилу Романовичу, — Артём метнул быстрый, трусливый взгляд в сторону окна. Я проследила за ним и снова наткнулась на тёмные, изучающие глаза мужчины в дорогом костюме. В этом взгляде было что-то от рентгена: он видел меня насквозь, каждую косточку, каждый нерв, каждый страх, который я так отчаянно прятала.
— А ты… — Артём сглотнул, и кадык его дёрнулся, как загнанный зверёк. — Ты должна поехать с ним.
Тишина взорвалась в ушах гудением. Оглушительным, невыносимым, заполнившим всё пространство. Телевизор бормотал что-то про погоду завтрашнего дня, но звук превратился в белый шум.
Я смотрела на мужа, на человека, которому когда-то доверила свою жизнь, и не узнавала его. В кресле сидел чужой. Трус. Предатель. И мужчина у окна смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему.
— Зачем? — спросила я, ещё не понимая. Ещё надеясь. Ещё цепляясь за соломинку здравого смысла в этом безумном мире. — Куда?
— К нему, — Артём снова кивнул в сторону окна, так и не подняв глаз. Его голос стал тише, почти шёпотом. — В качестве… залога.
Слово упало между нами тяжёлое, грязное, липкое. Залог. Я — залог. Не женщина, не жена, не человек. Вещь. Акт в балансовой ведомости. Цифра в чьей-то долговой расписке. Меня замутило. К горлу подступила тошнота, кислая и горькая одновременно.
Я перевела взгляд на мужчину у окна. Он смотрел на меня всё так же: в упор, не мигая. В его глазах не было ни торжества, ни злорадства. Только спокойная, абсолютная уверенность в том, что я уже никуда не денусь. И это было страшнее любой угрозы.
— Баранов, — процедила я. — Ты в конец охренел? Ты… ты продал меня?
Молчание.
Громкое, оглушительное молчание, в котором прозвучало всё: его трусость, его предательство, его полное, абсолютное ничтожество. Артём молчал, и это молчание было громче любого признания. В его позе читалось всё: желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимым. Лишь бы не встречаться со мной взглядом.
Человек у окна улыбнулся. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Улыбка человека, который смотрит фильм и знает, чем он закончится. Он даже не старался скрыть своё удовольствие. Зачем? Он здесь был хозяином. Он мог позволить себе любую роскошь, в том числе и роскошь наблюдать за моим унижением.
Я окинула его ледяным взглядом, от которого когда-то студенты краснели и оправдывались. Он не покраснел. Не отвёл глаза. Чуть склонил голову, будто говоря: «Ну давай, посмотрим, что ты можешь».
Внутри всё дрожало: сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, ноги стали ватными. Я боялась. Боялась так, как не боялась никогда в жизни. Даже когда отец уходил и мать плакала по ночам, тогда мне было страшно. Но это был детский страх, понятный, домашний. Этот был другим: взрослым, ледяным, парализующим.
— Это сюр какой-то? — выдавила я, и в голосе зазвенела истерика, которую я уже не могла сдерживать. Слова вылетали сами, быстрее, чем я успевала их обдумывать, рот работал на автопилоте, пока мозг пытался переварить происходящее. — Мы в двадцать первом веке живём? Какой залог живыми душами? Да я… да в полицию…
Я не договорила.
— Мирослава Сергеевна, — сказал мужчина у окна, и его низкий, чуть хрипловатый голос заставил меня замолчать. Не от страха, от чистого, кристального удивления. Потому что в этом голосе не было угрозы. В нём было спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что он выше любых законов, любых полиций, любых моих жалких попыток сопротивляться.
— Обстоятельства куда серьёзнее, чем вы думаете. В полицию? Да не проблема, — он усмехнулся, коротко, почти небрежно. — Буквально завтра, на ужине, вы лично увидитесь с начальником местного отделения полиции. Задать вопросы…
Пауза. В ней прозвучало больше, чем в любых словах.
— Но я бы вам советовал молчать. Потому как это вам не поможет.
Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист. Простая, офисная, бумага выглядела в его руках как приговор. Развернул. Показал.
Буквы расплывались перед глазами, плыли и танцевали, отказываясь складываться в слова. Но предательский, услужливый, слишком хорошо обученный мозг всё равно выхватывал отдельные фразы и цифры. Каждая врезалась в память, как клеймо раскалённым железом.
«Долг в размере…»
Сумма. Огромная. Неподъёмная. Такая, от которой закружилась голова, а к горлу снова подкатила тошнота.
«В качестве залога — Мирослава Сергеевна Чёрная, супруга должника…»
Моё имя. Моя фамилия — та, которую я не меняла, не отдала, не променяла на его барановскую пошлость. И вот теперь она стояла в этой бумаге, как клеймо на скотине.
«А также кафе „Бриз“, расположенное на Центральной набережной…»
Последнее, что у него было. Последнее, что он не пропил, не проиграл, не променял на иллюзию лёгких денег.
Внизу — размашистая, почти небрежная подпись Артёма. Такая же самоуверенная, как и он сам. А ниже — другая, чужая, твёрдая, с нажимом, каллиграфически чёткая: Аргунов Д. Р.
Печать. Подпись. Всё законно. Всё по-взрослому. Всё — против меня.
— К тому же, Мирослава, — холодно резюмировал Даниил, — я не единственный, кому задолжал ваш супруг. В вашем положении выбор не велик.
Он говорил так спокойно, будто сообщал, что на завтра обещают дождь. Будто не моя жизнь висела на волоске. Будто не меня только что продали с потрохами.
Потом добавил, и в его тоне не было ни тени сомнения:
— Можете называть меня Даниил. Или босс, как вам будет угодно. Вы, Мирослава, поедете со мной. И точка.
Не вопрос. Не просьба.
Утверждение.
Глава 4
Я выпрямила спину так, что хрустнули позвонки. Подняла подбородок выше, ещё выше, насколько позволяла моя гордость, которую у меня пытались отнять. Посмотрела ему прямо в глаза, тем самым ледяным взглядом, который был моим единственным оружием в этой комнате, полной мужчин с оружием настоящим.
— Нет, — сказала я.
Он усмехнулся.
И в этой короткой, почти снисходительной усмешке я увидела всё. Удовольствие хищника, который только что понял, что добыча не побежит. Добыча будет биться. Ему будет интересно. А он, судя по всему, давно уже не испытывал интереса ни к чему, кроме денег и власти.
— Я не игрушка, Даниил Романович. У меня своя жизнь, дом, работа и…
Запнулась. Посмотрела на Артёма: на его ссутуленную спину, на его опущенную голову, на его дрожащие руки. И всё же договорила, чувствуя, как каждое слово вырывает из меня кусок плоти:
— Муж, который, кажется, забыл про ответственность. Он облажался? Разбирайтесь с ним сами. Пусть отрабатывает. Но я никуда не поеду.
— Мира, — простонал Артём из кресла. В его голосе было столько унижения и животного страха, что мне стало почти жаль его. Почти. — Мира, ну, пожалуйста…
— Заткнись, — я даже не посмотрела в его сторону. Потому что если бы увидела его лицо ещё раз, то могла бы сорваться. Заплакать. Закричать. Ударить. И проиграть.
Даниил, именно так, Даниил, не Данила, не Даня, только полное имя, которое звучало тяжело и весомо, как надгробная плита, чуть приподнял бровь. Изучал. Оценивал. Просчитывал. Я видела, как работают его глаза: они исследовали меня, как сканер в аэропорту, выискивая слабые места, трещины, точки давления.
— Упрямая, — сказал он. В его голосе не было раздражения. Скорее одобрение. — Это хорошо. Будет интересно.
— Мне плевать, будет ли вам интересно, — ответила я, хотя голос внутри уже срывался на фальцет. — Я никуда не еду.
Он молчал. Секунду. Две. Смотрел на меня, не отрываясь, не моргая. В его черных глазах не было ничего. Только холод. Только расчёт.
— Как вы верно заметили, ваш муж продал вас, — произнёс Даниил, и в его голосе не было ни капли юмора. Только факты. Сухие, неумолимые факты, от которых хотелось выть. —Отдал в залог в счёт погашения крупного долга.
Он сделал паузу, позволяя мне прочувствовать каждое слово.
— Но есть и другие кредиторы. Ваш супруг не может оплатить их долги так же. Но может оплатить… иначе.
Я медленно выдохнула. Воздух царапнул горло, как наждачная бумага, оставляя за собой ощущение горечи и крови.
— Иначе – это я?
— Вы умная женщина, Мирослава, — его губы искривились в подобии улыбки. — Мне это нравится.
— Мне плевать, что вам нравится, — повторила я и сделала шаг к выходу.
Один.
Второй.
Третий.
Почувствовала, как охрана напряглась: коренастый мужчина у стены перевёл взгляд с Даниила на меня. Но не двинулся.
Я остановилась. Не дойдя до двери всего несколько шагов. Повернулась. Посмотрела на этого… босса.
— Вы можете сопротивляться, — сказал он спокойно, будто обсуждал курс доллара. — Можете кричать, звать на помощь, попытаться убежать. Но я бы не советовал. Вы только утомите себя и разозлите меня. А я, когда злюсь, становлюсь неприятным.
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони: острая, живая боль помогла не разреветься. Не здесь. Не сейчас.
— Чего вы хотите? — выдохнула я.
Даниил подошёл ближе. Так близко, что я почувствовала его запах: дорогой парфюм с тонкой ноткой перчинки, острой и терпкой, как его взгляд.
— Эскортница, — произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости по спине пробежал холодный, липкий, противный, невыносимый пот. — Твоя задача, Мирослава, быть красивой и молчать. Всё остальное не твои проблемы.
Артём всхлипнул в кресле. Поднял голову, потом снова опустил, словно его ударили. Больно. Наотмашь. Но я не смотрела на него. Я смотрела на Аргунова.
Он же смотрел на меня сверху вниз: я была ниже на голову, и ему приходилось склоняться. В его глазах не было угрозы. Там было что-то другое. Предвкушение. Ожидание.
Он ждал, когда я сломаюсь.
Я подняла подбородок выше.
— С первым пунктом, Даниил, проблем не возникнет, — мой голос прозвучал ровно, даже скучающе. Словно мы обсуждали меню в ресторане, а не мою жизнь. — Второй… уж извините. Я никогда не молчу.
Он замер.
Секунду. Две.
В комнате стало так тихо, что я слышала, как пыль оседает на подоконнике. Как Артём сглатывает громко и судорожно. Как за стеной кто-то включает воду на кухне: далёкий, нормальный звук нормальной жизни, которая продолжалась там, за пределами этого кошмара.
Потом Даниил усмехнулся.
Но я не отвела взгляд. Я была Чёрной. Мирославой Чёрной, которая никогда не умела молчать. Муж не считается. Теперь уж точно.
— Поехали, — сказал он и взял меня за локоть. Не больно. Но так, что я поняла: это не приглашение. Это приказ. — Ты ещё скажешь мне спасибо.
— Даже не надейтесь, Даниил Романович, — ответила я.
Он повёл меня к выходу. Мимо сутулой фигуры мужа, который даже не поднял головы: так и сидел, вжавшись в кресло и в свою трусость. Мимо охраны, расступившейся перед нами. Мимо всего, что было моей жизнью ещё полчаса назад.