Мой папа – аудитор. Путь к звездам
- -
- 100%
- +
На следующий день я купила Насте «Рафаэлло» – знала, как она переживает. По дороге домой я расплакалась: слёзы накатили в метро, а в маршрутке я уже рыдала в открытую. Было стыдно – во-первых, я не понимала причины этих слёз, во-вторых, боялась, что коллеги заметят следы на лице и догадаются.
В последний понедельник Джеймс пришёл в офис за вещами – с десятилетней дочерью. Они стояли вдвоём в кабинете, и малышка рисовала на доске. Мне стало стыдно за свои подозрения – оказывается, он действительно любил свою семью.
В офисе стало пусто. Но мысли о Джеймсе продолжали витать в воздухе, будто вылетая из кондиционера. Все привыкли, что в его кабинете всегда горел свет и чувствовалось что-то душевное, а теперь дверь была закрыта. Мне стало одиноко. Я не знала, радоваться или плакать – с одной стороны, если бы он остался, мне пришлось бы уволиться, а место мне нравилось. С другой – после его отъезда в компании стало так тоскливо, что и оставаться не хотелось.
Начались будни. Я старалась держаться. В кабинет Джеймса въехала новая партнёр – Раиса: полненькая женщина с бегающими глазками и резкими движениями. Рядом, в кабинете Сергея Кима (он переехал в Екатеринбург), поселилась Алёна – сухощавая дама с пронзительным голосом. «Прямо как Степашка», – подумала я. Но этот «Степашка» оказался куда менее безобидным, чем в «Спокойной ночи, малыши!».
Алёна сначала присматривалась – я заметила это и вела себя осторожно. Когда она давала поручения, я деловито брала бумаги и относила по назначению. В свободное время я рисовала цветочки на листах бумаги.
– Очень хорошая девочка, – как-то сказала Алёна другому партнёру. – Сидит, цветочки рисует.
Я часто рисовала на работе – цветы, салюты, лица. С телефонной трубкой у уха аккуратно выводила лилии на жёлтых стикерах. Пробовала изобразить Аиду, но не всегда получалось – тогда я комкала лист. Аида была самой весёлой в отделе, но после Турции общалась со мной урывками – не могла простить той глупой фразы в отношении Олега. Мне было стыдно, но я и не думала об Олеге в романтическом ключе. Я пыталась объяснить: если бы хотела отношений с ним, скрывала бы это, а то была просто неудачная шутка.
Аида смеялась над всеми. С ней я научилась смеяться и над собой. Я никогда не обижалась на добрый юмор – именно добрый, ведь юмор бывает разный. Это слово происходит от «гумор» – жидкости тела: крови, лимфы, жёлтой и чёрной желчи. Юмор крови – единственный здоровый, в отличие от желчного.
Мне всегда нравилось смеяться над ситуациями, иногда – над людьми, но без зла. Сейчас я корю себя лишь за шутки о полноте. В офисе была одна дама, ненавидевшая меня за мнимый флирт с Джеймсом и обожавшая Инну. Мне было противно это мнение, и я сказала, что у неё попа будто накладная – даже придумала историю, как она каждое утро «пристёгивает» её перед работой.
В детстве надо мной довольно много смеялись, что выработало защитную реакцию. Но я была уверена в своей привлекательности и уме – мнение большинства меня не волновало. Я думала, что Аида такая же, но, воспитанная в восточных традициях, но она приняла всё на свой счёт. Секретари теперь часто куда-то ходили без меня – перестали звать на выходные, даже в столовую мы ходили по отдельности. Я оправдывалась, что они обедают раньше, а сама предпочитала есть позже – это действительно было правдой. Но отношения с коллективом оказались безнадёжно испорченными. Все секретари приняли сторону Аиды – все, кроме Полины. Поля продолжала общаться со мной как ни в чём не бывало.
Инна, не понявшая моей шутки, теперь ядовито сверлила меня глазами из-за своего стола. Поля знала о моих отношениях с Павлом – мне хотелось, чтобы она рассказала об этом Аиде, чтобы та перестала меня осуждать. Ситуацию усугубило то, что я случайно обмолвилась об этом Павлу в машине. Осознав, что могу подставить Аиду, я замолчала, но Павел начал вытягивать из меня подробности: «Да ладно, раз начала – говори». Я умоляла его никому не рассказывать – не знаю, сдержал ли он слово, но когда мы с Аидой ехали в метро, я невольно дала понять, что обсуждала это с Павлом.
– Ты ему рассказала? – спросила Аида.
Меня охватил такой страх, что я стала отнекиваться:
– Нет-нет, не говорила!
Но по её взгляду я поняла – она всё поняла.
Дни в офисе стали спокойнее. Джеймс уехал, и воспоминания о нём постепенно исчезали. Раиса и Алёна заняли места Джеймса и Кима. Сплетни обо мне утихли, всё будто нормализовалось. Почти всё – потому что иногда Раиса и Алёна обсуждали какое-то «жжение» или «соблазн», который якобы исходил от меня. Они говорили: «Когда она стоит – ничего, но когда сидит – это невыносимо». Мне стало страшно – неужели они тоже что-то чувствуют? Я попыталась оправдаться.
Менеджер из моей группы, подойдя с бумагами, спросила, всё ли в порядке:
– У меня болит поясница, – сказала я. – Ходила к врачу – думают, это из-за послеоперационного рубца. У меня весь живот в шрамах после полостной операции.
Я надеялась, что вибрации, которые, как мне казалось, исходят от меня, связаны именно со швом. Зная, что дверь кабинета Алёны открыта, я специально говорила громко – и не ошиблась: через несколько минут она уже обсуждала это с Раисой.
Всё было терпимо до этого дня – 23 февраля. Мы надували шарики с гелием в честь праздника. Глотнув гелия, я смешным голосом сказала:
– Дорогая Аида, поздравляю с Днём защитника Отечества!
Все улыбнулись. Кроме одного человека – Алёны. Она сделала вид, что ничего не заметила, и вышла из кабинета, направившись к офисам других партнёров. Я сразу поняла зачем – в этой компании у меня появилась странная способность чувствовать такие вещи. Нарисовав на шарике таксу, я оставила его упираться в потолок. И вдруг ощутила на себе чей-то взгляд – обернувшись, увидела Михаила Андреевича. Это чувство было мне знакомо – будто меня «подключили» к нему, как когда-то к Джеймсу. Он несколько раз прошёлся мимо нашего опен-спейса, внимательно поглядывая.
С каждым днём это странное взаимодействие только усиливалось. У меня появилось жжение в области позвоночника, и когда Коршунов приходил в офис, оно усиливалось. Как и раньше с Джеймсом, я могла предугадать его появление. Сначала он просто ходил и смотрел. Я понимала – нельзя повторять ошибок, допущенных с Джеймсом, иначе меня уволят или придётся уйти самой. А уходить мне не хотелось.
Однажды все партнёры собрались в кабинете Ивана, позвонили Джеймсу через систему видеоконференций и включили громкую связь. Я услышала их громкий смех и прислушалась.
– You like it or not? – раздался голос из устройства.
– Yes! – громко выкрикнул Михаил Андреевич.
Все засмеялись. Позже, когда партнёры разошлись, одна менеджер села напротив меня с Инной, объясняя какое-то задание. Они шептались, но одну фразу менеджер произнесла громко:
– Ну ладно, пусть тренируется… на кошках.
Мне стало страшно. И больно – компания, которая мне так нравилась, теперь относилась ко мне так из-за каких-то непонятных вибраций. Если с Джеймсом я действительно вела себя непрофессионально, то с Коршуновым – в этом я была абсолютно уверена – я не переступала границ этики.
Как-то в метро девчонки спросили, кто из партнёров мне нравится:
– Михаил Андреевич внешне – он похож на моего Сашу, – ответила я.
– А мне Джеймс, – сказала Инна.
Я поддакнула, но про себя подумала: странно, что не мне одной понравился этот внешне непривлекательный человек. Это принесло какое-то облегчение – будто оправдало мою симпатию.
Глава VIII
Приближалось время подписания финансовой отчётности. Все были заняты, но разговоры обо мне не прекращались. Из открытой двери Алёны то и дело доносилось:
– Отчётность нужно сдавать, у Миши и так проблем невпроворот, а тут ещё это…
Мне стало стыдно проходить мимо кабинета Коршунова – я начала обходить его через прихожую. Когда мы случайно сталкивались, у меня к горлу подкатывал горячий ком, а тело содрогалось, будто от грома. Мне казалось, он чувствует то же самое – и было стыдно быть причиной этих ощущений.
Один из аудиторов – Даниил, вечно будто на энергетиках, – зашёл в кабинет Раисы:
– Гейша какая-то… – донеслось оттуда.
Стало ясно – эти ощущения испытывают почти все в компании.
Из-за запахов в столовой «Альпеко» я стала обедать в «Старфуде» на первом этаже небоскрёба. Обычно брала роллы с беконом и салат. Кафе было дорогим, поэтому я редко встречала там коллег и обычно сидела одна. В один из дней я, как всегда, заказала свой обычный ланч и села за свободный столик. «Старфуд» был моим убежищем от офисной суеты. Я спокойно доедала салат, когда из-за соседнего столика, где сидели незнакомые мужчины, донеслось: «She will be happy. James said…» Дальше я не разобрала, но стала прислушиваться. «She is listening, maybe we were talking too loud». Они чувствовали даже направленное на них внимание.
Закончив ланч, я перед возвращением в офис купила сигареты – хотя обычно не любила курить. Курение, как мне казалось, лишало меня энергии: лицо становилось злым, пропадали обоняние и обаяние, а волосы и одежда пропитывались табачным запахом. Поднявшись на лифте, я села за компьютер.
– Портиться стала, – заметил один из партнёров.
– Пусть курит, может, полегчает, – протянула Алёна.
В одну из суббот мне пришлось выйти на работу для подготовки отчётности. Когда я принесла сброшюрованные документы менеджеру Ирине, она сказала:
– Эмма, спасибо, что пришла в выходной. Видишь, какой завал. Иногда приходится жертвовать личным временем.
Я воспользовалась моментом – мы были одни в кабинете, а я как раз готовилась к тесту для перехода в аудит:
– Я вообще-то хочу перевестись в аудит, поэтому переработки меня не пугают.
– Да? Какое у тебя образование? – заинтересовалась она.
– Государственное и муниципальное управление, – с гордостью ответила я.
– Может, тебе на госслужбу?
– Нет, это точно не моё. Я поняла, что аудит – профессия моей мечты. С детства люблю математику, даже преподавала матричную теорию на кафедре, правда, почти всё забыла.
Ирина, считавшаяся самым строгим менеджером, неожиданно отнеслась ко мне по-доброму:
– Аудит – работа неблагодарная. Видишь, как мы тут засиживаемся? Вечные командировки, тяжёлые ноутбуки… Но если решила – мы с Любой тебя прособеседуем, главное – напиши тест.
Меня переполняла радость. Я решилась на откровенность:
– Мы с секретарями поссорились в Турции. И ещё… Я испытываю странный страх при виде Михаила Андреевича. Кажется, все обсуждают меня из-за этого – будто я соблазняю партнёров.
– Он тебе правда нравится? – удивилась Ирина. – У него же семья…
– Он мне симпатичен, но у меня никогда не было таких планов. Тем более у меня есть Саша.
Это была полуправда. Саша был моим одногруппником и всегда ухаживал за мной. Мы иногда встречались, иногда проводили ночи вместе, но никто никого ни к чему не обязывал, хотя мне порой этого и хотелось. Как раз в тот день он позвонил, приглашая на фильм и суши.
– Да? Есть парень? – в голосе Ирины слышалось недоверие.
Она неожиданно заговорила со мной тепло и открыто – я была поражена, обнаружив за строгой внешностью эту доброту:
– Тебе нужно научиться не принимать всё так близко к сердцу… Забудь про Михаила, про секретарей, просто приходи и работай.
– Мне это всё не нужно! – вырвалось у меня. – Самая странная ситуация: я никогда не стремилась к романам на работе, не плела интриг. Не понимаю, почему это случилось именно со мной.
– Некоторые живут интригами, без этого не могут. Постарайся абстрагироваться. Уже поздно – закажи нам такси. Тебе куда?
– На Белорусскую, – я собиралась к бабушке, чтобы переодеться перед визитом к Саше.
– Отлично, – кивнула Ирина. – Подбросим тебя, а потом меня домой. Ох, как я устала от этой отчётности…
В такси позвонил Саша – спрашивал, какие суши взять. Я обрадовалась, что Ирина услышит этот разговор – теперь, возможно, расскажет всем, что слухи о «гейше» полный бред.
Доехав до дома, я попрощалась и вышла, тихо прикрыв дверцу такси. Но к Саше ехать расхотелось – внезапно потянуло в сон. Приняв душ, я легла, но уснуть не могла. И вдруг – будто из глубин подсознания – в голове возникла странная мысль-образ. Не фантазия, а скорее внутренняя киноплёнка: Михаил Андреевич в баре с друзьями, явно пьяный, откровенничает: «Я бы женился на ней, если бы не ребёнок». Я поняла – речь шла обо мне.
Никогда не верила в телепатию, но это казалось правдой. После всех офисных пересудов и странных ощущений меня уже ничто не удивляло. Под утро я наконец заснула.
В офисе ничего не изменилось. Мои надежды, что Ирина поговорит с Михаилом или информация как-то распространится, не оправдались. Возможно, она рассказала Любе или Ивану, но сам Коршунов, похоже, ничего не знал о нашем разговоре.
Хуже всего было то, что работа превратилась в противостояние: весь офис пытался меня выжить, а я не сдавалась. Алёна смотрела всё злее, остальные будто приняли её сторону.
– Не знаю, что с этим делать, – как-то сказала Алёна Раисе. – И не уволишь же. Что это – экстрасенс на работе?
Секретари молчали. Они видели происходящее и теперь смеялись меньше. Мне казалось – они сами в шоке от ситуации. Их ядовитые взгляды сменились сдержанным молчанием. Они ждали развязки. Я думала: если меня возьмут в аудит, смогу сидеть на другом этаже – аудиторы сами выбирали себе места в офисе.
Я стала предельно сдержанной – в манерах, одежде, поведении. Изо всех сил старалась доказать профессионализм, если это слово вообще применимо к секретарской работе. Выкладывалась полностью.
Наступила весна. Из панорамных окон было видно, как город зеленеет. Я любила смотреть вниз – особенно в дождь. С 35-го этажа видны были границы дождевых масс, движущихся над городом.
В день тестирования я шла уверенная в успехе. Тест включал математику, логику и английский. С английским – моим коньком – справилась на отлично. Но когда начался числовой тест, меня охватила паника. Я судорожно водила карандашом по экрану, не понимая заданий. Времени катастрофически не хватало. Логика далась легче, но многие ответы я ставила наугад.
Однажды за компьютером я поймала странную навязчивую мысль – о грязных носках. Это было явно не моё – не секретарское. Мысль висела, как назойливая муха, и я поняла: в сознание вторглась чужая сила.
Ещё меня смущал странный режим сна: к трём часам дня накатывала непреодолимая усталость, а к полуночи – прилив сил. Я осознала – это совпадает с режимом новозеландца. Когда у него вечер – меня вырубает, когда он просыпается – я оживаю. Порой мне казалось, я чувствую его интимную жизнь с женой – и испытывала невыносимое возбуждение.
Коршунов всё чаще заходил к Алёне. Я знала – они обсуждают меня. «Дайте шанс», – сказал как-то Коршунов, и я поняла: вопрос встал о моём увольнении. Ситуация была абсурдной – я не сделала ничего предосудительного, но из двух человек (секретаря и партнёра) кому-то предстояло покинуть компанию. Я знала – это буду я.
Я ждала только результатов аудиторского теста. Теплилась надежда, что чудом пройду и останусь. Но до проходного балла не хватило 8 пунктов по математике. Решение созрело само – нужно уходить. В мыслях я умоляла Коршунова: «Поговорите со мной. Объясните, что происходит. Скажите, что не так». Мне отчаянно хотелось, чтобы партнёры собрали совещание и прямо высказали всё, о чём шептались между собой. Но они молчали.
С напечатанным заявлением я пришла к Ирине:
– Я не подпишу, Эм. Ты совершаешь ошибку. Может, перевестись в другой отдел? Об уходе пожалеешь. Как там с аудитом?
– Завалила тест. Не могу остаться секретарём. Следующая попытка только через полгода – а если снова провалю? Лучше устроюсь в другую компанию, – раздражённо ответила я.
– Сколько баллов не хватило?
– Восемь. По математике, – потупила я взгляд.
– Могу поговорить с Иваном, но сейчас кризис – ничего не обещаю. Поговори с HR – может, просто переведём в другой отдел. В других компаниях, знаешь, вообще кошмар. У нас ещё терпимо. Подумай хорошенько. Давай так – иди пообедай, потом вернёшься за заявлением.
– Хорошо, – пробормотала я.
После обеда я всё же настояла на подписании. Ирина, помня наш откровенный разговор в ту субботу, поняла ситуацию. Да и многим партнёрам, знавшим о нашей беседе, не хотелось просто так выгонять меня из-за «экстрасенсорики». Иван, лучший друг Ирины, подписал заявление со вздохом, но без слов.
Глава IX
Последние две недели работы оказались неожиданно лёгкими. Когда заявление подписали и новость об уходе разнеслась по офису, напряжение исчезло. Однажды утром партнёры собрались у Коршунова – что-то бурно обсуждали. Вдруг из кабинета донёсся радостный возглас Михаила Андреевича:
– Yes!
«Наверное, обрадовались моему уходу», – подумала я. Стало грустновато, но, вспомнив его бешеный взгляд на днях, я утешила себя: «Всё, что ни делается – к лучшему».
Эту фразу я часто повторяла. Хотя однажды подруга Маша сказала:
– Я вспоминаю эти слова, когда вижу голодающих детей в Африке или малышей с ДЦП.
Маша была далека от веры, как и я тогда. В церкви я бывала всего несколько раз.
Мне всегда было тягостно в церкви. Меня крестили в три года – это было массовое крещение. В тот же день крестили и моего отца. Нашим общим крестным стал брат мамы – человек далёкий от церкви, но добродушный и с прекрасным чувством юмора. Помню, как батюшка водил железным крестом по босым ногам собравшихся. В углу стояла купель – мой крестик упал в неё, что отец позже назвал дурным предзнаменованием.
В этом офисе я хотела поблагодарить лишь двоих – Настю и Ирину, оставшихся добрыми ко мне. Купила Насте семь бело-розовых роз, хоть и осталась недовольна упаковкой.
– Наверное, ты рада уходить, – сказала Настя, принимая букет.
– Да, впереди столько нового – и защита диплома, – ответила я, скрывая грусть. Но вынужденность ситуации сделала мой уход менее болезненным для меня.
За неделю до этого я посещала психотерапевта в клинике «Крепкого здоровья» на Академической. Он научил меня технике: каждое утро мысленно желать добра всем в департаменте – сначала секретарям, потом Насте, Ирине, затем остальным: «Желаю добра Михаилу, Джеймсу, Игорю, Ивану…» – бормотала я по дороге в офис.
Хотелось оставить о себе хорошее впечатление – чтобы никто не держал зла, чтобы все поняли, кто я на самом деле, как любила эту работу и как несправедливо со мной обошлись. Я наполнила спортивную сумку восточными сладостями – пахлавой, лукумом, фруктами. Дома сочинила прощальное письмо на английском – тщательно продуманное, блестящее.
В последний день купила Ирине огромный букет алых роз и пришла с опозданием – мои биологические часы так и не подчинялись графику. Но теперь всем было всё равно.
Перед обедом отправила письмо и пошла в ресторан с коллегой. Вернувшись, почувствовала – письмо витает в воздухе. Оно было настолько искреннее, что многие сохранили его, некоторые ответили пожеланиями удачи. Михаил Андреевич стоял в дверях кабинета, скрестив руки: «Сам я делать ничего не буду», – донеслось до меня. Я подумала, что тоже не буду ничего делать и специально не записала ни один из мобильных телефонов сотрудников офиса, к которым у секретарей был доступ. Я сохранила только электронную почту Джеймса. Когда он уезжал, я знала, что, возможно, мне придется ему написать; я сохранила e-mail на всякий случай, делая это наполовину подсознательно.
Я ехала домой, и в моей голове теперь абсолютно отчетливо стали звучать какие-то чужие голоса. «Хороший человек-то был», – сказал как бы один из партнеров. «Так сияла, как свечка», – сказал другой. «Ну, может, потом ее вернем, у Насти же есть контакты. Пусть диплом сдаст», – прозвучал в голове еще один голос. Теперь мне стало по-настоящему страшно. Если раньше у меня появлялись просто какие-то оторванные мысли, то теперь в моей голове проносились целые фразы; внутри меня курсировали энергетические потоки, заряженные разными людьми. Перед глазами поплыли маслянистые пятна. Мое энергетическое взаимодействие с Михаилом напоминало приворот, а из правой ноги как будто вынули нерв, как будто ее прострелили, и мое заземление пропало. Правая часть моего тела казалась как будто пустой.
Я курила, и это усугубляло ситуацию. Мне казалось, что Михаил проникает в мою голову как будто сверху, а Джеймс делает то же самое, но снизу. Я не могла контролировать в себе соблазн. В один из дней, будучи уже почти на краю, я сидела перед открытым ноутбуком и смотрела на фотографии партнеров; я смотрела на фотографию молодого Коршунова, которую кто-то запостил в интернете, и в мыслях просила: «Позвони мне, пожалуйста, позвони». В этот день, если бы у меня был его телефон, я, наверное, позвонила бы ему сама. Но у меня его телефона не было, а было так тяжело, и с кем-то нужно было поговорить, чтобы мне кто-то объяснил, что происходит. Я стала молиться Богу, так как умею. Я думала о том, что стою на краю крыши, и как будто вижу свои ноги в белых кроссовках. В четыре часа дня я пошла гулять с собакой. В голове жужжал голос Игоря: «Да позвони ей, съезди, пообщайся». Я услышала голос и попыталась ответить: «Игорь, пожалуйста, скажите, чтобы он приехал». «Скажу», – ответил голос в моей голове, – «он уже едет». Я сделала большой круг по лесу и подходила к дому, когда около подъезда увидела черный Range Rover с открытым окном. В своей голове я как будто знала, что там сидит Коршунов; мне как будто оставалось только открыть дверь автомобиля, сесть рядом и рассказать все, что накопилось, высказать все. Но я отвесила пендаль моему упрямо стоявшему псу и прошла мимо, не взглянув в окно автомобиля, так и не узнав, кто был водитель.
глава X
У меня была подруга по имени Марта, которая работала инструктором по йоге. Я не раз расспрашивала ее, как она встала на этот путь. Марта не очень любила распространяться на эту тему. Но наши пути были с ней похожи. Она сказала, что однажды Вселенная приоткрыла ей завесу, и она увидела то, что не видят другие. В молодости Марта была довольно блудной девушкой и довольно уверенной в себе. В школе она сторонилась большинства, у нее была всего одна подруга, но многие люди желали быть ее друзьями. Она нравилась всем – маленькая и худенькая, одевавшаяся по последней моде, с пирсингом в брови. Марта встречалась с мужчинами, обычно старше ее по возрасту. В институте она похудела еще сильнее, пока не довела себя до совершенного истощения. Именно в этот момент мы встретились в маршрутке, когда она ехала со своих йога-сессий.
Когда у меня начались проблемы, я сразу обратилась к ней. Я стала рассказывать ей про Джеймса, и она вдруг выпалила: «Близнецовое пламя! Эмма, это точно. Ты мне прям сейчас говоришь, и это то, что мне приходит в голову. Напиши ему».
Мне было стыдно писать ему про мою симпатию, хотя Марта настаивала написать ему именно об этом. Я попыталась составить письмо о моих чувствах и о моих ощущениях, которые преследовали меня в офисе, но поняла, что никогда не смогу его отправить. Вместо этого я составила письмо несколько другого содержания. Я написала разгромный отзыв о последних днях своей работы, нажаловалась на всех партнеров, которые обсуждали меня, написала, что уволилась из компании «ПЛЮШ», и что думаю писать диплом. Сказала, что мне всегда было интересно познакомиться, поэтому решила написать. «If it is wrong to write you, at least when I will be a fat and respected woman, I will have some stupid deeds to remember». Это были последние строчки моего письма.
Я долго пыталась перебороть страх и отправить ему это письмо, но в итоге сделала над собой усилие, и оно ушло в просторы интернета. Я легла спать, а когда проснулась, в моем горле невыносимой тяжестью стоял ком. Наверное, даже, это был ком не в моем горле, а в горле Джеймса.
Я решила поехать в бассейн; была уже середина дня. Я собрала сумку и вышла на улицу. Когда я переходила один из переулков, то передо мной проехал джип 4x4, в котором сидел Джеймс. Я отчетливо разглядела его лицо, все в пигментных пятнах от новозеландского солнца. Он рассеянно смотрел перед собой и, видимо, не заметил меня. «Express delivery from New Zealand», – пронеслось в моей голове. Мне в тот момент подумалось, что, возможно, мне показалось или что это была галлюцинация. Я не могла представить, что после какого-то письма Джеймс сорвется из Новой Зеландии в Москву. «Он приехал, чтобы заминировать твой дом», – пронеслось в моей голове. После взрыва пятиэтажек в 1998 году у меня появился подсознательный страх, что однажды мой дом взорвут. Мне однажды даже приснился сон, что я нахожусь в полуразрушенной шестнадцатиэтажке, а внутри рушатся перекрытия. Тот Джеймс, которого я увидела, был настолько нехорош собой, наверное, даже уродлив, что я поторопилась забыть это происшествие и стала оправдывать эту ситуацию тем, что это был вовсе не Джеймс, а похожий на него дяденька.