- -
- 100%
- +
На улице проливной летний дождь окончательно превратился в сплошную, практически непроглядную водяную стену. Вечерний Киото, обычно такой гостеприимный, мягкий и окутанный уютным полумраком, сейчас выглядел откровенно враждебным, ощетинившимся и чужим. Размытые красные сигнальные огни светофоров и мертвенно-белые фонари недалёкой железнодорожной станции расплывались в плотной дождевой пелене огромными, сочащимися кровью и гноем пятнами света, окрашивая мокрый асфальт в грязные тона.
Рэн почти бежал, едва разбирая дорогу перед собой. Сердце испуганной птицей колотилось где-то в самом горле, задавая безумный, рваный ритм всему его телу. И окружающая природа, словно чутко поддавшись его внутренней панике, тоже начала медленно, но верно сходить с ума, теряя остатки привычного покоя.
Каждый раз, когда в груди парня вскипала новая, неосознанная волна первобытного страха, очередной яростный порыв ветра с силой швырял ему прямо в лицо пригоршню ледяных, крупных капель, которые били по коже больно и резко, словно мелкая речная галька. Стоило ему на какую-то несчастную секунду замереть на месте, пытаясь перевести дыхание под узким пластиковым козырьком закрытого на ночь магазина, как грозовые тучи над его головой сгущались до абсолютной, угольной черноты. Неестественно сухой, оглушительный и трескучий раскат грома раскалывал небосвод прямо над проводами электропередач. Летний пейзаж больше не был статичной городской декорацией. Он дышал. Он медленно сжимался вокруг Рэна плотным, удушающим кольцом, транслируя и усиливая его собственную душевную тревогу в сотни, тысячи раз.
Дома, к огромному облегчению парня, царила привычная, убаюкивающая тишина. Бабушка уже спала в своей комнате: сквозь тонкую раздвижную ширму доносилось лишь её ровное, едва слышное, слабое старческое дыхание.
Рэн тенью проскользнул к себе в спальню, сознательно не зажигая верхний электрический свет. В помещении властвовал густой, бархатистый полумрак, который лишь изредка нарушался блеклыми, призрачными вспышками далеких молний за окном. Парень обессиленно опустился на татами, привычно скрестив ноги, и медленно, с огромной опаской и замиранием сердца, достал из кармана куртки серебряный артефакт.
В кромешной темноте комнатного пространства металл неожиданно начал слабо, фосфорически светиться мягким зеленоватым оттенком. Он больше не казался мёртвым, бездушным куском холодного серебра. Рэн физически чувствовал, как от колокольчика исходит едва заметная, ритмичная пульсация, которая с пугающей точностью, секунда в секунду, совпадала с ударами его собственного напряжённого пульса.
— Что же ты такое?.. — едва слышно, одним только выдохом прошептал он в пустоту. — И зачем, ради чего ты так настойчиво звал меня?
Он медленно прикрыл глаза, пытаясь силой воли успокоить участившееся дыхание и унять дрожь в коленях. В этот самый момент за окном, словно послушно вторя его внутренней попытке обрести долгожданный покой, полностью утих неистовый ветер. Шквальный ливень мгновенно превратился в ровное, монотонное и усыпляющее шуршание капель по черепичной крыше дома. Вся природа вокруг замерла в глубоком почтении, словно к чему-то прислушиваясь. Рэн целиком сосредоточился на странном, живом тепле, исходящем от предмета, и мысленно, изо всех сил потянулся к нему, безмолвно требуя честного ответа.
ДИНЬ.
Этот звук раздался не в пространстве комнаты — он взорвался прямо внутри его собственной головы. Но это был вовсе не тонкий, хрустальный звон маленького серебряного язычка. Это был оглушительный, гулкий, вибрирующий удар колоссального храмового колокола, заставивший до основания содрогнуться само сознание Рэна.
В ту же секунду привычная реальность вокруг него окончательно треснула, осыпавшись мириадами бесцветных стеклянных осколков.
Рэн больше не сидел в полумраке своей уютной спальни на окраине Киото. Он внезапно обнаружил себя стоящим на самом краю головокружительного обрыва высокой, совершенно незнакомой ему горной гряды. Вокруг него во все стороны раскинулся первозданный, суровый пейзаж глубокой древности: острые, неприступные скалистые пики, сплошь утопающие в густом, как парное молоко, клубящемся тумане, и вековые, скрюченные сосны, мёртвой хваткой цепляющиеся своими узловатыми корнями за голые камни. Но этот мир не был живым в привычном понимании. Земля под ногами Рэна была полностью выжжена, превратившись в чёрный пепел, а воздух был настолько тяжёлым, что буквально застревал в легких, отчетливо пахня резким озоном, палёной шерстью и свежей, солоноватой кровью.
Сама природа в этом месте исступленно кричала от невыносимой ярости и глубокой боли. Небо над головой бурлило страшными, багрово-чёрными грозовыми вихрями, а гигантские, ветвистые молнии без остановки били в острые скалы, раскалывая их на куски. Этот монументальный пейзаж был намертво завязан на эмоции того существа, которое находилось здесь всего секунду назад. На чистые, неразбавленные эмоции колоссального, запредельного человеческого отчаяния и крушения всех надежд.
Рэн медленно обернулся и застыл на месте, не в силах сделать даже мизерный шаг или просто пошевелить пальцем от сковавшего его благоговейного ужаса.
На самом краю глубокого обрыва, прямо перед лицом бушующей бездны, стоял на коленях человек. Точнее, Рэн на каком-то подсознательном, ментальном уровне чётко понимал, что это была лишь временная, иллюзорная человеческая оболочка. Красивый мужчина в разорванных, обильно покрытых свежей кровью одеждах древнего воина тяжело опирался руками на рукоять сломанного пополам боевого меча. Но за его широкой спиной, соткавшись из предгрозового тумана, ярости и мистического света, плавно и величественно колыхались девять огромных, призрачных белых хвостов, каждый из которых был размером с вековое дерево.
Это был Кухимо — легендарный, великий девятихвостый лис. Древнейшее, могущественное существо, которое на протяжении многих веков и тысячелетий сознательно шло сквозь нечеловеческие страдания, духовные практики и строжайшую аскезу ради одной-единственной цели — очистить свою дикую душу и стать настоящим, полноценным человеком.
Рэн чувствовал его внутренние эмоции так же чётко, как свои собственные. Это была не просто личная драма, это было сокрушительное, подлое и масштабное предательство, заживо выжигающее всю внутреннюю суть существа. На острых камнях прямо перед раненым воином-лисом сиротливо лежало разбитое на мелкие кусочки зеркало — священный символ чистой человеческой души, которую он уже почти, казалось, окончательно обрёл.
И в этот момент Рэн внезапно «увидел» чужое, глубокое воспоминание внутри этого воспоминания. Пред его мысленным взором пронеслась цветущая долина, маленькая деревня внизу у подножия гор, мирные люди, которых этот великий лис бескорыстно защищал от бед и неурожаев на протяжении долгих десятилетий. И та самая единственная смертная женщина, ради любви к которой он без тени сомнения отказался от своего истинного бессмертия и могущества. И... тех же самых испуганных людей, которые в слепой, дикой ненависти и суеверном страхе скопом вонзили ему острые ножи в беззащитную спину, едва лишь случайно прознали о его истинной, нечеловеческой природе. Она, его возлюбленная, тоже была там, в этой беснующейся толпе. И именно она твёрдой, недрогнувшей рукой держала горящий факел, готовая предать его огню.
Воин медленно поднял своё бледное лицо к бурлящему, безумному небу. Его раскосые глаза горели ярким янтарным, хищным огнём, в котором сейчас смешались горькие, обжигающие слезы разочарования. Разгневанная природа вокруг него буквально сходила с ума: многотонные скалы с грохотом трескались по швам, а вековые деревья с корнем вырывало бушующим ураганом его личного, безграничного горя.
Но он не хотел мстить. В его великой душе больше не осталось места для злости или ненависти — там простиралась лишь бескрайняя, выжженная дотла пустыня и бесконечная, оглушающая, вековая усталость.
Мужчина резким движением сорвал со своего пояса тот самый маленький серебряный колокольчик — единственную материальную вещь, которая ещё связывала его с земной, так и не случившейся человеческой жизнью. Это был подарок той, что так легко и безжалостно его предала.
— Мне никогда не стать одним из вас, — его глубокий, громовой голос заставил вековые горы содрогнуться, а тучи — пролиться крупным чёрным дождем. — Но и безжалостным чудовищем я быть больше не желаю. Пусть вся моя неизбывная боль, моя недожитая, оборванная человеческая жизнь и моя преданная любовь навеки останутся здесь. Вплавленные в это чистое серебро. До тех самых пор, пока в мире не родится тот, чья чистая душа окажется способна искренне чувствовать и разделять чужую реальность. Пусть он найдет его.
Воин с силой сжал колокольчик в своей окровавленной ладони, без остатка передавая металлу крупицы своей запредельной силы, душевного тепла и магии, а затем размахнулся и швырнул его далеко вниз, в бушующую бездну тумана. В ту же секунду его роскошные девять хвостов разом вспыхнули ярким, чистым белым пламенем, и великое существо мгновенно растворилось в ночном воздухе, обратившись в безвредную россыпь искр. Страшная гроза в горах тут же послушно стихла. Пространство вокруг стало серым, мертвым, плоским и абсолютно неподвижным, словно холодный, давно оплаканный надгробный камень.
ДИНЬ.
Рэн резко, всем телом вздрогнув, открыл глаза и шумно, со свистом выдохнул застоявшийся в легких воздух, судорожно хватаясь рукой за грудную клетку в районе сердца.
Он снова сидел в своей тихой комнате, на привычном мягком татами. На его бледных щеках явственно блестели мокрые дорожки — парень сам не заметил, как горько и безутешно заплакал, пропустив через себя всю эту древнюю, чужую трагедию. Грудь до сих пор мучительно разрывало от невыносимого остаточного чувства тоски, предательства и абсолютного одиночества, которое оставил после себя истинный хозяин артефакта.
Рэн медленно повернул голову к окну. Проливной дождь на улице полностью, без следа прекратился, уступив место тишине. Полная луна наконец-то пробила плотные грозовые тучи, и её холодный, пронзительно чистый серебряный свет мгновенно залил всю его комнату. Однако на оконном стекле, прямо напротив лица Рэна, посреди душной и жаркой летней ночи прямо сейчас стремительно расплывался тонкий, замысловатый и удивительно красивый узор из настоящего, сверкающего зимнего инея.
Аномальный, морозный холод в самом разгаре жаркого лета. Сама природа Киото всё ещё тихо, но чутко отзывалась на те ледяные, пронзительные искры древнего чужого горя, что только что вихрем пронеслись сквозь обнажённую душу парня.
Маленький колокольчик, по-прежнему покоившийся в его ладони, больше не пугал Рэна. Теперь он был удивительно тёплым, ласковым и живым, словно крошечное ручное существо. И теперь Рэн точно, со стопроцентной уверенностью знал: эта загадочная вещь пришла в его жизнь вовсе не случайно. Пугающая трещина в глянцевой реальности его серых будней открылась лишь потому, что пришло его время. Время для того, чтобы наконец-то дописать до конца великую историю, так трагически оборванную много веков тому назад.
Глава 4. Сломанный затвор
Рэн сидел на циновке татами, судорожно, прерывисто хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из непроглядной, удушающей глубины. Огромная, не вмещающаяся в человеческое сердце чужая боль всё еще жгла его изнутри, циркулировала по венам вместе с кровью и требовала немедленного выхода. Крупные слёзы, непрерывным потоком катившиеся по его бледным щекам, казались обжигающе горячими, почти осязаемыми на коже. Он медленно, с неослабевающим трепетом опустил взгляд на серебряный колокольчик, по-прежнему покоившийся в его ладони. Этот невзрачный, потемневший от времени кусок металла, как оказалось, веками хранил в себе пепел и ментальный яд разбитого сердца могущественного девятихвостого лиса.
Внезапно чувство глубокой, первобытной и яростной несправедливости захлестнуло парня с головой. Внутри него вспыхнул искренний, отчаянный протест. Зачем? Ради чего живые существа — будь то обычные смертные люди, ослеплённые своими страхами, или гордые, могущественные духи — с таким пугающим, методичным упрямством уничтожают тех, кто просто искренне хочет любить, защищать и быть хотя бы малой частью их привычного, понятного мира?
Рэн изо всех сил сжал кулак, намертво зажав серебро в ладони. Сильные, чистые человеческие эмоции — это ведь тоже своего рода первозданная магия, мощная и необработанная сила. Как выяснилось в эту самую секунду, у обычного, незаметного продавца книг из Киото этой ментальной энергии оказалось с избытком. Он абсолютно не контролировал её бурный поток. Дикая энергия его искреннего сострадания и праведного гнева хлынула сквозь пальцы, мощным импульсом уйдя прямо в серебряную плоть артефакта и мгновенно вступив в резонанс с древним, затаившимся проклятием векового увядания.
В душной тишине запертой комнаты раздался жуткий, ни на что не похожий звук. Это был не звон и не металлический лязг. В пространстве спальни с сухим, хрустальным и оглушительным треском сломался невидимый вековой затвор — тот самый ментальный ограничитель, который до этого момента удерживал страшную историю Кухимо в строгих рамках далекого, невозвратного прошлого.
По гладкому телу серебряного колокольчика стремительно побежала тонкая, змеящаяся и глубокая трещина. Из этого свежего надрыва брызнул вовсе не свет, а густой, иссиня-чёрный, плотный туман, удушливо пахнущий едким озоном и иссушенной грозой землей. Древнее серебро в руке Рэна с глухим звуком раскололось ровно надвое, и в тот же миг привычный пол под его ногами просто перестал существовать, растворившись в пустоте.
Парень даже не успел вскрикнуть, как вся привычная земная гравитация перевернулась с ног на голову. Его с бешеной скоростью потащило сквозь ледяную, бездонную пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни единой точки опоры. Перед его широко раскрытыми от ужаса глазами нескончаемым, безумным калейдоскопом проносились обрывки чужих, давно стёртых эпох, размытые силуэты незнакомых лиц, обрывки криков и стоны ярости.
Когда это безумное падение так же внезапно прекратилось, Рэн со всего размаху сильно ударился спиной обо что-то невероятно твёрдое и холодное. Оглушённый сильным ударом, он судорожно закашлялся, жадно глотая ртом колючий воздух. Воздух здесь был совершенно другим — неестественно тяжёлым, горьким, до предела пропитанным гарью, копотью и едким дымом пожарища.
Он лежал на жесткой каменной земле. Вокруг него в вышину уходили те самые острые, неприступные скалистые пики, которые он всего несколько минут назад созерцал в чужом мистическом воспоминании. Но теперь происходящее не было блеклой картинкой в его голове. Острые камни вполне осязаемо царапали его ладони, ледяной, шквальный ветер неистово трепал его тонкую домашнюю футболку, а над самой головой клубилось багрово-чёрное грозовое небо, без остановки изрыгающее во все стороны гигантские ветвистые молнии. Вековые сосны с жалобным скрипом гнулись до самой земли под мощными ударами урагана. Рэн физически перенёсся туда. В тот самый роковой день. В ту самую секунду, когда страшное заклятие лиса было запечатано в серебре.
Однако самого раненого воина-лиса на краю глубокого обрыва больше не было. На том самом месте, где он только что стоял на коленях, сейчас яростно вихрился и гудел колоссальный столб ослепительно белого пламени, оставшийся после его внезапного исчезновения.
— Наконец-то ты пришёл... — раздался глубокий, рокочущий голос.
Этот звук исходил одновременно отовсюду: от вековых, содрогающихся скал, от бушующего, багрового неба и от крупных падающих капель чёрного дождя. Это был голос самого пробудившегося артефакта, накрепко соединённый с угасающим, измученным эхом разума его древнего хозяина.
Рэн с огромным трудом, преодолевая слабость в теле, поднялся на дрожащие колени. Прямо перед ним, соткавшись из миллиардов ярких искр и клубящегося тумана, завис призрачный, исполинский силуэт огромной лисьей головы со светящимися янтарными глазами. В этих глазах больше не просматривалось прежней ярости или злости — в них царила лишь бесконечная, леденящая душу пустота и отрешённость.
— Ты разбил священную печать своим состраданием, смертный, — глухо прошелестел дух, и от его ледяного вздоха сосны вокруг жалобно заскрипели, массово роняя на сухую землю пожелтевшую хвою. — Ты добровольно впустил мою вековую боль в свой привычный мир, а себя самого безвозвратно втянул в мой. Теперь колесо истории пойдёт вспять, но у этого процесса нет истинного проводника.
Призрачный лис медленно приблизился к парню. Его огненное, призрачное дыхание явственно опалило лицо Рэна, хотя тот не почувствовал реального физического тепла — лишь пронизывающий до самых костей ментальный холод.
— Слушай моё последнее предупреждение, Рэн из Киото, — зловеще выдохнул дух, и его огромные янтарные глаза вспыхнули в темноте ярче, чем ударившие в скалы молнии. — Девять хвостов — это девять полноценных жизней, которые я безропотно отдал ради одной лишь призрачной возможности стать обычным человеком. И все девять моих жизней были подло, жестоко преданы людьми. Теперь осколки этих жизней заперты в твоём собственном времени, среди тех, кого ты близко знаешь или встречаешь каждый день. Они отчаянно ищут покоя, но принесут твоему миру лишь тотальное разрушение. Если ты не найдёшь их все и не разгадаешь истинную загадку каждого моего предательства до того момента, как расколотый колокольчик срастётся вновь... вся реальность твоего уютного мира будет полностью стёрта. Твой старый дом, твой цветущий сад, твоя тихая книжная лавка — абсолютно всё превратится в безжизненный пепел моей выжженной горы.
Силуэт исполинского лиса начал стремительно таять в пространстве, быстро рассыпаясь на мелкие искры, которые тут же подхватывал и уносил прочь ураганный ветер.
— И помни... — донёсся до ушей Рэна последний, затихающий аккорд угасающего голоса. — Первое предательство уже находится совсем рядом с тобой. Оно отчётливо пахнет весенней сливой.
Пространство вокруг Рэна снова угрожающе задрожало и пошло глубокими трещинами. Огромные скалы начали с грохотом осыпаться в бездну, а багровое небо рушилось прямо на него, безжалостно погребая под раскалёнными осколками чужого времени.
Рэн резко открыл глаза, шумно вздрогнув всем корпусом, и подскочил на месте.
Он снова находился в своей комнате, сидел на сухом татами, а в окно мирно светил чистый, серебряный лунный свет. На оконном стекле всё так же причудливо переливался аномальный летний иней. Но самое страшное было в том, что за раздвижной ширмой его спальни, в тёмном коридоре дома, вдруг раздались неторопливые, тихие шаги его проснувшейся бабушки. И эти шаги в гробовой ночной тишине сейчас звучали как-то совершенно иначе — странно, тяжело и пугающе чуждо.
Глава 5. Осколки обычной жизни
Новое утро началось для Рэна с отчаянной, граничащей с безумием попытки притвориться перед самим собой, что всего предыдущего дня и пугающей ночи попросту не существовало в природе. Он вышел во двор настолько рано, насколько это было возможно, и с такой неистовой, слепой силой сжимал деревянную ручку бамбукового веника, методично подметая каменную дорожку, что костяшки на его пальцах побелели от напряжения. Парень упрямо, изо всех сил отводил взгляд в сторону, стараясь не смотреть на раскидистый силуэт старой сливы, чьи ветви теперь казались ему зловещими пальцами, тянущимися к небу. Он также ни разу не осмелился даже мимоходом прикоснуться к глубокому карману своей куртки, где неподвижно лежал расколотый серебряный колокольчик — сейчас он был холодным, притихшим и затаившимся, точно дикий хищный зверь перед решающим прыжком.
«Это всего лишь сильный стресс. Банальное переутомление от монотонной работы», — как заклинание, непрерывно твердил он самому себе под нос, переступая порог и заходя внутрь книжной лавки.
Привычный, знакомый до мельчайших нюансов запах старой бумаги, подержанных переплётов и сухой древесной пыли всегда действовал на него умиротворяюще, но сегодня этот аромат ощущался совершенно иначе. Он стал горьким, едким, с отчетливой, едва уловимой примесью того самого резкого озона, который с самого утра бил ему в нос там, на каменистой вершине призрачной выжженной горы Кухимо.
Дальнейшая работа в лавке очень быстро превратилась для Рэна в изощрённую пытку томительной медлительностью. Он механически расставлял новые книги по полкам в строгом алфавитном порядке, но его руки то и дело начинали мелко, неуправляемо дрожать. Стоило парню хотя бы на мимолетную секунду отвлечься от своего занятия и погрузиться в мысли, как вся окружающая материальная реальность вокруг него принималась медленно, пугающе «плыть», теряя свои чёткие очертания.
Первый серьёзный провал в сознании случился около полудня.
Рэн отчетливо помнил, как стоял у высокого стеллажа с классической японской поэзией, бережно держа в руках потертый томик Басё. Однако в следующую же долю секунды он внезапно обнаружил себя стоящим в тесной, изолированной подсобке магазина, погружённой в абсолютную, глухую темноту. В его правой руке вместо бумажной книги был намертво зажат гранёный стакан, до краёв наполненный ледяной водой, а стрелки на настенных часах неумолимо показывали, что на дворе уже ровно два часа дня.
Два полных часа его жизни просто взяли и бесследно исчезли. Они выпали из его памяти целиком, словно грубо вырванная страница из дешёвого романа.
Рэн в панике выбежал обратно в торговый зал, тяжело, со свистом дыша и оглядываясь по сторонам.
— Господин Рэн? — старик Ито, их постоянный пожилой покупатель, смотрел на него из-за соседнего стеллажа с явным, неприкрытым беспокойством. — Вы в порядке? Вы стояли у этого окна последние сорок минут. Совершенно не двигаясь и не реагируя на слова.
— Я... да, всё хорошо, простите меня, задумался, — с трудом выдавил из себя Рэн, пытаясь выдавить вежливую улыбку.
Он медленно повернулся и посмотрел сквозь чистое стекло на улицу. В ту же секунду по его спине пробежал ледяной, липкий пот.
На улице Киото ярко, по-летнему слепило полуденное солнце, но тени редких прохожих почему-то падали в совершенно разные, хаотичные стороны. Создавалось дикое ощущение, будто у каждого идущего по тротуару человека было своё собственное, глубоко капризное и индивидуальное светило. Но гораздо хуже и страшнее было само оконное стекло. Прямо по его центру змейкой пробежала глубокая трещина — она находилась не снаружи и не изнутри помещения, а зародилась где-то в самой толще стеклянного материала. И сквозь этот прозрачный надрыв Рэн на мгновение отчётливо увидел вовсе не привычную городскую улицу, а бескрайний край багрового ночного неба, плотно затянутого кружащимися тучами из чёрного пепла.
Парень судорожно зажмурился и изо всех сил тряхнул головой, отгоняя морок. Когда он снова открыл глаза, трещина бесследно исчезла, а тени прохожих выровнялись в одну сторону. Но липкий страх уже прочно пророс внутри его существа холодным, колючим стеблем.
Ближе к вечеру все эти мистические странности стали вести себя гораздо агрессивнее, буквально нападая на его восприятие.
Рэн пытался привычным движением пробить чек молодой покупательнице, но когда он случайно взглянул на бумажные купюры в её протянутой руке, его сердце пропустило удар. Вместо привычных портретов государственных деятелей на банкнотах он отчетливо увидел искажённые предсмертным страданием морды диких лисиц. Они беззвучно, в агонии открывали свои пасти, словно отчаянно взывая к нему о помощи. Рэн в ужасе отпрянул назад, едва не перевернув тяжёлую кассу.
— Что-то не так? — вежливо поинтересовалась женщина. Однако её голос прозвучал для парня неестественно странно — словно две разные звуковые дорожки наложились друг на друга с едва заметной, эхоподобной задержкой.
Рэн поднял глаза и посмотрел на её лицо. На короткую, неуловимую долю секунды кожа незнакомки сделалась абсолютно прозрачной, точно тонкая папиросная бумага, обнажая под собой зловещую внутреннюю пустоту, до предела заполненную кружащимся хлопьями белым снегом и нежно-розовыми лепестками.
Он зажмурился так сильно, что под веками поплыли цветные круги. Когда он наконец решился открыть глаза, покупательница уже неторопливо уходила к выходу, оставив деньги на деревянном прилавке. Купюры теперь выглядели совершенно обычно. Но запах... в помещении лавки отчётливо, приторно пахло весенней цветущей сливой. Насыщенный весенний аромат посреди душного, удушливого июньского зноя.
Мимир вокруг Рэна начал отчетливо, физически «дребезжать». Звуки то пропадали вовсе, в одно мгновение превращая книжный магазин в глухое немое кино, то становились оглушительными, бьющими по барабанным перепонкам — обычный шелест переворачиваемых страниц в эти моменты напоминал ему грохот тектонических обвалов в далеких горах.