Двое суток до рая

Глава 4. Заклятые подруги

Друзей у Сони, несмотря на огромный круг общения, было немного, всего двое. Сашка Орешко, они водили дружбу с университета и знали друг друга как облупленных, и Миша Гештупельтер, которого все называли Гешей. Характером Соня отличалась взрывоопасным, и такой расклад никого не удивлял. Удивляло, что эти двое ее терпят.

Коллеги за глаза называли Мерзликину Мерзавкиной, преувеличивая лишь отчасти. Соня временами бывала настоящей гадюкой, ядовитой и язвительной. В общении она бывала довольно экстравагантна и напориста, временами не без жестокости. Не спускала промахов и била наотмашь, пока оппонент не затыкался и, измученный, не давал себя закопать. Для Сони в принципе отсутствовали авторитеты, на чужое мнение она плевала с высокой колокольни. Стояла на своем до гробовой доски. Чужой, разумеется.

Как-то под новый год, не моргнув глазом, она стянула со стола знакомого чиновника, мздоимца и пройдохи, годовой отчет, который тот по старинке исправлял не в цифровом виде, а на бумаге. Неделя труда и согласований, двести страниц записей и правок, сделанных вручную, чтобы потом отдать их секретарю для внесения в финальный документ.

Соня избавила секретаря от напасти. Она смахнула единственную копию отчета со стола себе в рюкзак, когда чиновник отвлекся. А на выходе из здания администрации бросила его в мусорный бак. Зачем? Она затруднилась бы с объяснением. Но припомнила бы все прегрешения автора правок, добавив, что бог шельму метит.

Была ли Соня бессовестной дрянью? Самую малость. А вот несчастной и несчастливой – в полной мере. Она обладала способностью видеть все в пасмурном свете, словно окна, сквозь которые она смотрела на мир, были грязными. Это как в свежем наливном яблоке угадывать несуществующую, но грядущую гниль.

После допроса Соня вышла из прокуратуры и посмотрела по сторонам. В ее ситуации полагалось радоваться – история с убийством разрулилась, до нее перестанут докапываться. Будут ловить тетку с косой на голове, которая грохнула Вампира. Вопрос с Дьяволом оставался неразрешенным: почему эта зверюга не защитила хозяина? Но Соня выкинула алабая из головы – как только убийцу поймают, соберут прессу и обнародуют подробности. Дело-то резонансное. Про пса можно будет отдельно уточнить.

И все же радости не было. Соня стояла на солнечной стороне улицы, ей было тоскливо, как в ненастье. Все осточертело. Чем дольше она жила, тем меньше видела в жизни гармонии и смысла. История с Вампиром это подтверждает.

Возвращаться в редакцию было бессмысленно, новостей у нее все равно нет. Можно забежать на работу к Гештупельтеру – он тут недалеко – и выпить кофе. Или отправиться к Сашке, замаливать грехи, они уже неделю не разговаривали.

Причины взять паузу в общении у Саши Орешко были. Соня переспала с ее приятелем, на которого та строила планы. Соня знала об этих планах, но виноватой себя не считала. Во-первых, отношений она не разбивала – не было еще никаких отношений, во-вторых, ей на Сашкиного приятеля наплевать. Секс был случайный, из прихоти, под влиянием момента. Ну было и было, зачем шум устраивать? Соню не мучило чувство вины, она не делала из случившегося тайны. Ее терзала пустота, образовавшаяся на том месте, которое в ее жизни занимала университетская подруга, когда они перестали разговаривать.

Сашка на произошедшее смотрела как на предательство, посягательство на то, что принадлежит ей одной. Соня отказывалась понимать ее истерику. Она вздохнула и набрала Сашкин номер. Пора налаживать отношения.

Они договорились встретиться через пару-тройку часов в кафе на набережной – маленьком уютном заведении с огромными окнами во всю стену. Окна создавали ощущение аквариума, и посетители чувствовали себя рыбами, заплывшими в эти воды на чашку кофе.

– Дождешься меня? – спросила Орешко.

– Думаю, да, посижу, поработаю. У меня ноутбук с собой, – согласилась Соня. – Сможем все обсудить.

– Договорились. Дождись, у меня новости.

В кафе Соня выбрала столик в углу у окна. От барной стойки его отделяли две колонны. Она открыла ноутбук. Старалась сосредоточиться на словах, которые нужно сложить в связный текст, но ее отвлекало окно и то, что за ним происходило. Работалось со скрипом. Она бросила писать, почитала новости, потупила в соцсетях и заказала вторую чашку кофе. Отодвинула ноутбук и развернулась к окну рассматривать улицы и прохожих.

Собиралась гроза. Жара сдавалась и отступала. Огромная сизая туча, похожая на надувной матрас с оборванными краями, медленно и лениво наползала на Москву. Туча гнала перед собой порывистый ветер, который бросал в прохожих горсти песка и мелкого мусора. Она закрыла половину неба, и резко потемнело. Послышались первые раскаты грома, будто кто-то прокатил по крышам окрестных домов чугунные шары. Ветер стих, и на мостовую упали редкие жирные капли дождя.

– Сейчас начнется, – вслух произнесла Соня, не отрываясь от окна. Она увидела Сашку, которая бежала через дорогу к кофейне под зарождающимся ливнем. Она бежала не одна. С ней был Макс, из-за которого они назначили сегодняшнее разбирательство – тот самый Сашкин приятель, с которым у Сони случился секс.

Пару недель назад Орешко назначила им встречу на троих, чтобы познакомить, но задержалась на работе. Они оба пришли вовремя, болтаться по городу в ожидании Сашки не хотелось, и они отправились в студию, которую снимал Максим. Он занимался фотографией. В лофте на стенах висели репродукции полуобнаженных морфинисток Матиньона, Моро де Тур и Русиньоля. Соня оголила плечи и закатила глаза, передразнивая изображения, Максим взялся за фотоаппарат. Чем это закончилось, известно. Ни Соня, ни Макс после фотосессии не проявляли друг к другу интереса. Но Саша сочла себя преданной и оскорбленной.

Сашка ворвалась в кафе и подлетела к столику за колоннами в момент, когда за окном хлынул ливень. Дождь волнами забил в стекла. Ощущение аквариума стало полным, только вода была не внутри, а снаружи. В динамиках заведения заныла скрипка, дополняемая басами громовых раскатов. На улице стихия заливала мостовую, смывая с нее дневную усталость.

– Даже смотреть на это безобразие не хочу. Еле успели. Чуть-чуть и промокли бы до нитки. – Саша шумно устроилась спиной к окну. Максим сел напротив нее, рядом с Соней.

– Я рад тебя видеть, – сказал он Соне.

– Аналогично.

Соня посмотрела на Сашку. Та была в приподнятом, суетливо-деловом настроении. Ей очень шло радостное возбуждение, пусть и наигранное. Внешне Орешко была полной противоположностью Соне. Аппетитная и румяная, она приблизилась к той черте, за которой пышность переходит в непривлекательную и нездоровую полноту. Приблизилась, но не перешагнула. Сашка носила короткую мальчишескую стрижку, чтобы укротить свои волосы, вьющиеся мелким бесом. У нее был огромный бюст, которым она гордилась и стеснялась одновременно, называя груди сисяндрами.

– Ну что ж, – сказала Сашка, шумно выдохнув полной грудью, – давайте заново знакомиться. Макс, это Соня, моя подруга. С универа дружим. Соня, это Максим. Мы с ним встречаемся. – Победно закончила она.

– Поздравляю, – вяло откликнулась Соня. Ее эти отношения не волновали. – Давно?

Вопрос повис без ответа. И Соня сделала вывод, что кроме секса у них больше ничего не было. Но переспать они переспали, один раз минимум. Для Сашки это главное. Так она метит территорию и определяет, где ее, а где – чужое.

Общения в этот вечер не получилось. Саша пыталась поддержать разговор, пока не поняла, что говорит в основном сама с собой, остальные отвечают односложно и неохотно, рассеянные и словно полностью поглощенные стихией за окном. Друг друга они игнорировали. Саша сдалась и замолчала. Она развернула свой стул к окну и сосредоточилась на буре, которая штурмовала улицу и стучала градом в стекла, надеясь проникнуть в их аквариум. Зрелище было грандиозное.

Они просидели в кафе до позднего вечера, так ничего и не выяснив. Хрустально чистый после грозы и ливня вечер перешел в беззвездную ночь. В метро все трое спустились на Тургеневской. Сашке нужно было на салатовую ветку, а Соня и Макс свернули в переход на красную линию. На одну ветку, но на разные поезда.

Сашка помедлила, а потом не спеша отправилась за ними. Она не планировала следить за Соней и Максом, она хотела убедиться, что все в порядке, без сюрпризов. Что они поедут спать в свои квартиры. Он – вверх по красной ветке, она – вниз. Отчего-то Саша нервничала и мысленно корила себя за недоверие. Но ноги продолжали нести ее на «Библиотеку им. Ленина».

Станция оказалась пустой. Только что ушли поезда в оба конца. На платформе не было колонн и закутков со скамейками, где можно спрятаться, только лестница для перехода на другую ветку. Там они и стояли. Слишком близко друг к другу, решила Орешко. Сашку они не видели. Да и она поначалу не разглядела, что они держатся за руки, переплетя пальцы. О чем они говорили, Саша расслышать не могла. Но Максим наклонился и поцеловал Соню. И Соня ему ответила. Она провела рукой по его щеке и обняла за шею.

Сашка рванула обратно к ступеням, надеясь остаться незамеченной. У нее перехватило дыхание, в горле появился комок, который мешал дышать. В глазах стояли злые и горячие слезы. Она ответила на его поцелуй, бессовестная стерва! Она ведь знала, все знала про их отношения и про ее, Сашкину, заинтересованность в этом человеке! Тот факт, что инициатива с поцелуем принадлежала Максиму, Сашке казался несущественным.

Подъехал поезд. Сашка убедилась, что они зашли в вагон, продолжая держаться за руки, а потом трясущимися пальцами достала телефон.

– Геша, у меня беда, – сказала Сашка в трубку. – Да, прямо беда-беда, а не как обычно, – закричала она. И заплакала.

Глава 5. Тимбиндинг с горбатыми монахинями

В ответ на мольбу Аристархова о помощи греки прислали в Москву двух монашек – разбираться с бесами. На первый взгляд женщины ничем особым не выделялись. Обычные монахини, как выяснилось, сестры по крови, не только во Христе. Имена они носили неправославные – сестра Сфено и сестра Эвриала. Русский и английский понимали, но отвечали только по-гречески своими каркающими голосами.

Чтобы иметь обратную связь с сестрами, ведомство Аристархова наняло несколько переводчиков, которые по очереди дежурили при них в круглосуточном режиме. Когда монахини общались между собой, их разговор мало походил на мягкий эллинский выговор, да и в принципе на человеческую речь, напоминая раздраженный птичий клекот.

Обе были горбаты. Эвриала, маленькая и сухощавая, перемещалась всегда стремительно. Со стороны ее походка выглядела не нормальной поступью, а зигзагообразными скачками с места на место. Кузнечик кузнечиком. Сфено же, напротив, обладала могучим телосложением и тягучей медлительностью. Горб на ее широкоплечей фигуе казался нелепым наростом.

Монахини всегда ходили в черном. В платках-апостольниках, натянутых до бровей и свисающих до пояса, и перчатках. Пальцы у них были такие длинные, что казалось, они состоят из четырех, а не трех фаланг. Ряса в пол. На шее – массивные цепи с распятием.

Обувь сестры носили странную. Под рясами ее видно не было, но при ходьбе она издавала звук, похожий на скрежет когтей. На затылках черные платки матушек вздыбливали скрученные в тугие узлы волосы. На поясах у них висели четки из кораллов-горгонидов, похожие на застывшие капли крови и отполированные до блеска постоянным использованием, и короткие семихвостые плетки с серебряными наконечниками в форме стрел. Точь-в-точь такими, как на фамильном гербе Аристархова. У Сфено плетка висела с другой стороны – она была левшой.

Сестры имели удивительное сходство в чертах лица: альбиноски с неестественно бледной кожей и красными глазами. В довершение лицо каждой пересекали глубокие вертикальные шрамы, словно их полоснули когтями. Ни монашеское одеяние, ни принятые обеты не могли смягчить свирепость их красноглазых лиц, белых, как рисовая бумага.

Прибыв в Москву, монахини отказались от сопровождающих и начали осмотр ведомства Аристархова самостоятельно, временами прибегая к помощи переводчиков. Доступ у них был максимальный, ограничений никаких. Осуществлялась инспекция так: сестры, вооружившись списками работников, прочесывали отделы и департаменты. Своим вниманием они не обошли даже уборщиц.

Похожие на привидения в черных рясах, они подходили к каждому рабочему столу своей скрежещущей походкой и становились напротив. Стояли безмолвно и неподвижно до тех пор, пока человек за столом не поднимал голову от компьютера и не встречался с кем-то из них взглядом. Пару секунд его просвечивали рентгеном две пары красных глаз, затем одна из сестер делала пометку в списке, и они шли дальше. Вопросов матушки не задавали. Иногда перебрасывались меж собой парой фраз клокочущими голосами.

По данным Василия Эдуардовича, в его ведомстве числилось 243 бесовских сотрудника. Но в списках, поданных ему монахинями, фигурировала 251 персона. Аристархов спорить с монахинями не стал, но несоответствие его напрягло.

После завершения аудита сестра Сфено и сестра Эвриала направились прямиком в кабинет Василия Эдуардовича, велев переводчику дожидаться в приемной. Волю сестер озвучивала матушка Эвриала, неожиданно заговорившая по-русски, бегло, но с акцентом. Сфено во время беседы не издала ни единого клекота.

– Полномочия? – спросила пристава монахиня своим сухим безжизненным голосом.

– Ваши полномочия? – уточнил Аристархов. – Максимальные. Полный карт-бланш.

Сфено кивнула сестре.

– Всех собрать, – прокаркала Эвриала. И показала на списки бесов, лежащие на столе у Аристархова.

– Где собрать? В конференц-зале? Когда?

– Всех собрать, – сухо повторила монахиня. – Отдельно.

– Понял, сделаем. Соберем всех в другом месте.

– Толмача убрать.

– Толмача? Какого толмача?

– Толмача убрать.

– А, переводчика? Он не понадобится? – догадался Василий Эдуардович, стараясь не смотреть в страшные красные глаза монахини-альбиноски. – Почему?

– Пострадает, – коротко ответила матушка Эвриала. И для убедительности провела большим пальцем, обтянутым черной кожаной перчаткой, по своему платку там, где у нее было горло.

Аристархову стало не по себе до дурноты. Он побледнел и покрылся испариной.

– Только этих, – снова закаркала матушка Эвриала, указывая на списки. – Других убрать. Пострадают.

– Я вас понял. Когда нужно собрать?

– Завтра. В полночь. Полнолуние, – повторила она еще раз, повысив голос. – Пройдет без помех.

– В полночь? – глупо переспросил Аристархов.

Монахини ничего не ответили, они сидели и молча сверлили его немигающими красными глазами.

– Хорошо-хорошо, – поспешил согласиться пристав, и под ложечкой у него заныло. – Вам сообщат адрес, где состоится собрание.

– Это лишнее, – коротко ответила Эвриала и встала, заскрежетав своей странной обувью по дорогому ведомственному паркету. Сестры зацокали к выходу из кабинета, подметая пол черными рясами и оставляя пристава в холодном поту и расстроенных чувствах размышлять о превратностях судьбы.

Помещение для тимбилдинга искали в авральном режиме. Нашли в Троицке, в новой Москве, но не конференц-холл, а большой лофт для мероприятий. На отшибе и с большой парковкой. Бесы Василия Эдуардовича не перемещались на общественном транспорте, только на хороших и дорогих машинах – такая вот новая демоническая опричнина. Парковка была обязательна.

По распоряжению Аристархова в пустой лофт привезли стулья и поставили маленькую кафедру для монахинь. Никто понятия не имел, что им нужно, а уточнять у матушек не стали. Не стоять же всем просто так! Служба безопасности повесила скрытые камеры наблюдения.

Следующей ночью действительно было полнолуние. Луна, огромная и желтая, как головка созревшего сыра, повисла над горизонтом на черном небе, усыпанном звездами.

Близилась полночь, когда Аристархову доложили, что все собрались в назначенном месте. И что служба безопасности сняла наружное наблюдение и разъехалась по домам – «всех убрали» по требованию сестер. Дела шли по плану. Но Василию Эдуардовичу в эту ночь не спалось. Он расхаживал по своей огромной московской квартире с камином и изнывал от тревоги. К рассвету усталость взяла свое, и он забылся на несколько часов тревожным сном. Воскресное утро не принесло новостей. Аристархов вызвал водителя и поехал в опустевшее ведомство. Позвонил начальнику службы безопасности и сел ждать записи с камер наблюдения.

Сюрпризы начались, как только безопасники добрались до Троицка. Присланный с места событий фотоотчет оправдал худшие ожидания.

К этому часу лофт был пуст. От мебели остались одни щепки, словно ее крушили топором или молотом. Больше ничего не пострадало, если не считать камер. Все до единой оказались разбиты. Крови нигде не было, тел тоже. На парковке стояли 66 автомобилей из 251, принадлежавших бесам. Остальные разъехались. Куда делись хозяева брошенных машин – никто не знал. На связь не вышел ни один из этих сотрудников. Монахинь и след простыл. Аристархов схватился за голову, а потом за сердце.

Матушка Эвриала и матушка Сфено появились в главном федеральном управлении коллекторов на Кузнецком мосту в понедельник утром. Они процокали прямиком в кабинет к Аристархову, черные, красноглазые, страшные. В неизменных рясах, апостольниках и перчатках, с кровавыми четками-горгонидами и плетками-семихвостками у поясов.

Василий Эдуардович в восемь часов утра понедельника уже сидел на своем рабочем месте. Он был мертвецки пьян. Правильнее сказать, он все еще сидел на своем рабочем месте, потому что после того, как в воскресенье вечером увидел, что успела записать одна из разбитых камер, домой не поехал. До такой степени ему было страшно.

Горбатые монахини приблизились к Аристархову, и Эвриала проклекотала:

– Работа выполнена.

Аристархов только и смог, что кивнуть.

– Оставшиеся будут повиноваться, – сказала Эвриала, и Сфено положила руку на свою плетку.

Он кивнул еще раз, стараясь не смотреть на матушек.

Не сказав больше ни слова, сестры направились к выходу. И тут молчаливая Сфено обернулась к Аристархову и прохрипела:

– Убийц невинных ждет кара. Всегда. Я и есть кара, – уточнила она. После чего матушки исчезли за дверями его роскошного кабинета. Аристархов искренне надеялся, что навсегда. Сейчас его бесы-коллекторы казались ему ближе и безопаснее, чем эти красноглазые чудовища.

Видео, которое повергло видавшего виды пристава в ужас, длилось не больше минуты. Оно было черно-белым, беззвучным, плохого качества. Но ничего кошмарнее Василий Аристархов, взрослый и умный мужчина, амбидекстр с высочайшим IQ, чиновник федерального масштаба, в своей жизни не видел. Запись сделала одна из боковых камер, направленная на установленную для монахинь кафедру. Она проработала недолго, после чего была разбита, как и все остальные. Аристархов не без оснований полагал, что здесь нет никаких случайностей.

Видео запечатлело одну из матушек – могучую Сфено. Крупным планом. Монахиня неподвижно сидела на стуле возле кафедры. Потом она встала и медленно стянула с руки кожаную перчатку. Размяла затекшие пальцы, украшенные длинными заостренными черными когтями – «четвертой» фалангой. Когти блестели в искусственном свете, как отполированный металл.

Сфено неторопливо – зрители должны были увидеть каждую деталь – отстегнула от пояса четки и плеть, сняла распятие и скинула с себя рясу. Она осталась абсолютно голой. Ее мускулистое могучее тело, такое же бледное, как и лицо, оказалось покрыто чешуей вперемешку с рисунками и символами. Аристархов решил, что это татуировки. Ступни монахини заканчивались деформированными пальцами с перепонками и длинными загнутыми когтями – это они производили характерное царапанье и постукивание при ходьбе. Горб исчез, он развернулся в когтистые кожистые крылья, до времени плотно свернутые на спине.

Аристархов смотрел на происходящее, как зачарованный. Когда Сфено также медленно и аккуратно сняла с себя апостольник, бедный пристав зажмурился. На затылке монахини тугим клубком свились живые волосы-змеи. Взору Василия Эдуардовича предстала одна из сестер Горгон во всей своей чудовищной красе. Перед древней мощью которой его мелкие бесы дрожали осиновыми листами. Это вам не бетоном ноги должников заливать. Пристав своих коллекторов не видел, но хорошо знал их повадки и не сомневался, что они в ужасе.

Сфено взяла в левую руку плеть и лениво оскалилась, обнажив великолепные жемчужно-белые зубы, острые, как самурайская катана. И в этот момент по камере со всего размаха шарахнули плеткой-семихвосткой с серебряными наконечниками-стрелами. Запись прервалась.

Посмотрев видео, Василий Эдуардович почувствовал себя так плохо, будто его зажало между Сциллой и Харибдой. Татуированные монашки с когтями и крыльями произвели на Аристархова неизгладимое впечатление, загнав в тихий паралич. Он осознавал их силу и эффективность, помнил про Скотланд-ярд, который начинал с найма бывших преступников для борьбы с криминалом, но облегчения это не принесло.

После ухода монахинь Аристархов продолжил попойку. Он пребывал в глубокой задумчивости. Затем встряхнулся, налил стакан анисовой водки и всыпал туда красного перца. Вызвал секретаршу и заказал нарезанного имбиря с лимоном. Медленно потягивая эту термоядерную смесь и заедая теплую водку имбирем и лимоном, Василий Эдуардович вопреки логике трезвел и успокаивался.

Он приходил в равновесие, и его блестящий ум занялся поиском выхода из сложившейся ситуации. Один маленький вопрос оставался для Василия Аристархова без ответа – что произошло с его шестьюдесятью шестью бесовскими сотрудниками, сгинувшими после тимбилдинга с сестрами Горгонами? Поразмыслив здраво, Василий Эдуардович понял, что знать этого не хочет – нервы и так ни к черту, простите за тавтологию.

Чтобы протрезветь окончательно, Василий Эдуардович поехал к Лахову в баню, а оттуда, чистенький, – к патриарху. Видео с Горгонами он прихватил с собой.

Разговор со святым отцом был долгий и тяжелый, после которого федеральному ведомству судебных коллекторов патриархат назначил небесного покровителя – Феодора Гераклейского, страстотерпца, стратига и змееборца. Помощника, поборника и заступника. Святого христианского воина-мученика, казненного в эпоху императора Лициния и впоследствии канонизированного.

Небесный покровитель должен решить все оставшиеся вопросы, сказал Аристархову патриарх. Услышав эту нелепицу, Василий Эдуардович придушил в себе логика и прагматика и вопросов задавать не стал. Хотя ему хотелось спросить: «Это каким же образом, а?!». Но он сдержался.

К этому времени Василий Аристархов осознал, что тонкие материи – не его ума дело, будь он хоть дважды амбидекстр и интеллектуал. И что малограмотная деревенская ведьма-знахарка разбирается в проклятой энергетике и законах неведомого ему нематериального мира, а он, всемогущий на своем уровне чиновник, – нет. Поэтому Аристархов поверил патриарху на слово и полностью на него положился: покровитель так покровитель. Другого не оставалось.