- -
- 100%
- +
– Видите ли, у вас опухоль. Вот здесь, – доктор показал на снимке черепа место, где она располагалась. – Судя по анализам, опухоль нехорошая. Это объясняет и ваши постоянные головные боли, и бессонницу, и быструю утомляемость. Самое плохое, что у новообразования есть тенденция к быстрому росту. Оно увеличивается – вот что действительно плохо.
– И что, меня теперь на операцию? – спросила она, холодея от ужасных предчувствий.
– Да нет, – доктор нахмурился ещё больше. – Вот ваши кардиограммы за последний год. У вас очень слабое сердце. Такое впечатление, будто оно зажато со всех сторон и не способно работать в полную силу. Оно может не перенести операцию. Поэтому сначала нужно подлечить сердце, а уж потом…
Он не договорил, а женщина поняла, что «потом» может не наступить никогда. Или сердце не выдержит, или опухоль задавит.
– Кстати, анализ крови у вас тоже не очень. Гемоглобин низкий, лейкоциты высокие… Я пропишу вам лекарства, – сказал доктор. – Но и вы должны себе помочь. Вам нужно привести организм в относительный порядок и заодно морально подготовиться к операции.
– А как?
– Положительные эмоции, тёплые отношения, общение с родными. Влюбитесь, в конце концов. Полистайте альбом с фотографиями, вспомните счастливое детство.
Женщина только криво усмехнулась.
– Попробуйте всех простить, особенно родителей, – неожиданно посоветовал доктор. – Это очень облегчает душу. В моей практике были случаи, когда прощение творило чудеса.
– Да неужели? – иронически спросила женщина.
– Представьте себе. В медицине есть много вспомогательных инструментов. Качественный уход, например… забота. Прощение тоже может стать лекарством – причём бесплатно и без рецепта.
Простить. Или умереть. Простить или умереть? Умереть, но не простить?
Когда выбор становится вопросом жизни и смерти, остаётся только решить, в какую сторону ты смотришь.
Болела голова. Ныло сердце. «Где ты будешь хранить свою обиду?» – «Здесь и здесь». Теперь там болело. Пожалуй, обида слишком разрослась, и ей захотелось большего. Ей вздумалось вытеснить свою хозяйку, завладеть всем телом. Глупая обида не понимала, что тело не выдержит – умрёт.
Она вспомнила своих главных обидчиков – тех, из детства. Отца и мать, которые всё время или работали, или ругались. Они не любили её так, как она этого хотела. Не помогало ничего: ни пятёрки и похвальные грамоты, ни выполнение их требований, ни протест, ни бунт. А потом они разошлись, и каждый завёл новую семью, где ей места не оказалось. В шестнадцать лет её отправили в техникум, в другой город, всучив билет, чемодан с вещами и три тысячи рублей на первое время – и всё: с этого момента она стала самостоятельной и решила: «Не прощу!».
Она носила эту обиду в себе всю жизнь. Она поклялась, что обида вместе с ней и умрёт, и, похоже, так оно и сбывается.
Но у неё были дети, были внуки и вдовец Сергей Степаныч с работы, который пытался неумело за ней ухаживать, – и умирать не хотелось. Ну правда – рано ей было умирать.
«Надо простить, – решила она. – Хотя бы попробовать».
– Родители, я вас за всё прощаю, – неуверенно сказала она.
Слова прозвучали жалко и неубедительно. Тогда она взяла бумагу и карандаш и написала:
«Уважаемые родители!
Дорогие родители!
Я больше не сержусь.
Я вас за всё прощаю».
Во рту стало горько, сердце сжалось, а голова заболела ещё больше. Но она, покрепче сжав ручку, упрямо, раз за разом, писала:
«Я вас прощаю. Я вас прощаю».
Никакого облегчения – только раздражение поднималось.
– Не так, – шепнул Ангел. – Река всегда течёт в одну сторону. Они старшие, ты младшая. Они были прежде, ты потом. Не ты их породила – а они тебя. Они подарили тебе возможность появиться в этом мире. Будь же благодарной.
– Я благодарна, – произнесла женщина. – И я правда очень хочу их простить.
– Дети не имеют права судить своих родителей. Родителей не прощают. У них просят прощения.
– За что? – спросила она. – Разве я им сделала что-то плохое?
– Ты себе сделала что-то плохое. Зачем ты оставила в себе ту обиду? О чём у тебя болит голова? Какой камень ты носишь в груди? Что отравляет твою кровь? Почему твоя жизнь не течёт полноводной рекой, а струится хилыми ручейками? Ты хочешь быть правой или здоровой?
– Неужели это всё из-за обиды на родителей? Это она, что ли, так меня разрушила?
– Я предупреждал, – напомнил Ангел. – Ангелы всегда предупреждают: не копите, не носите, не травите себя обидами. Они гниют, смердят и отравляют всё живое вокруг. Мы предупреждаем. Если человек делает выбор в пользу обиды – мы не вправе мешать. А если в пользу прощения – мы должны помочь.
– А я ещё смогу сломать этот коралловый риф? Или уже поздно?
– Никогда не поздно попробовать, – мягко сказал Ангел.
– Но они ведь давно умерли! Не у кого теперь просить прощения – и как же быть?
– Ты проси. Они услышат. А может, не услышат. В конце концов, ты делаешь это не для них, а для себя.
– Дорогие родители, – начала она. – Простите меня, пожалуйста, если что не так… И вообще – за всё простите.
Она какое-то время говорила, потом замолчала и прислушалась к себе.
Никаких чудес – сердце ноет, голова болит, и чувств особых нет: всё как всегда.
– Я сама себе не верю, – призналась она. – Столько лет прошло…
– Попробуй по-другому, – посоветовал Ангел. – Стань снова ребёнком.
– Как?
– Опустись на колени и обратись к ним, как в детстве: мама, папа.
Женщина чуть помедлила и опустилась на колени. Она сложила руки лодочкой, посмотрела вверх и произнесла:
– Мама. Папа.
А потом ещё раз:
– Мама, папа…
Глаза её широко раскрылись и стали наполняться слезами.
– Мама, папа… это я, ваша дочка… простите меня… простите меня!
Грудь её сотрясли подступающие рыдания, а потом слёзы хлынули бурным потоком. А она всё повторяла и повторяла:
– Простите меня. Пожалуйста, простите меня. Я не имела права вас судить. Мама, папа…
Понадобилось немало времени, прежде чем потоки слёз иссякли. Обессиленная, она сидела прямо на полу, привалившись к дивану.
– Как ты? – спросил Ангел.
– Не знаю. Не пойму. Кажется, я пустая, – ответила она.
– Повторяй это ежедневно сорок дней, – сказал Ангел. – Как курс лечения. Как химиотерапию. Или, если хочешь, вместо химиотерапии.
– Да. Да. Сорок дней. Я буду.
В груди что-то пульсировало, покалывало и перекатывалось горячими волнами. Может быть, это были обломки рифа. И впервые за долгое время совершенно, ну просто ни о чём, не болела голова.
Начала писать диету прощения. Два листа исписаны, а в активе всего пятнадцать пунктов. Кажется, понадобятся долгие часы, чтобы довести это число до семидесяти. С каждым написанным словом ком в горле растёт, но в то же время словно покрывается сетью мелких трещин, истончается. Пишу дальше, наблюдая за реакцией тела.
Мозг сопротивляется, ленится, и в голове звучит настойчивый вопрос:
«Зачем тебе это? Думаешь, поможет? Ведь это не первая попытка прощения…»
Но я делаю шаг навстречу себе, продолжаю, потому что нутром чувствую: это работает. Тело не врёт, оно уже откликнулось. Процесс запущен, и я пишу следующий пункт.
Первые восемнадцать – сплошные претензии, а потом вдруг потянулось:
«Прощаю папу, прощаю себя…»
К шестьдесят девятому пункту вырвалось:
«Я прощаю своего любимого папу…»
Удивительная практика. Буду продолжать диету прощения в течение недели.
⠀
Практика «Диета прощения»Целую неделю пишешь диету прощения по строгой форме.
Диету пишешь 7 дней подряд, по 70 предложений в день.
Предложения нумеруешь от 1 до 70, не перечитываешь и не показываешь никому.
Если ты пропустил (а) один день, диету начинают заново – снова 7 дней.
Диету нельзя писать на компьютере – она должна быть написана от руки.
Это обеспечивает глубокую проработку на уровне подсознания, так как подключается ещё и кинестетический путь восприятия.
Все предложения начинаются по одной формуле:
Я, [полное взрослое имя (не Любочка, а Любовь)], прощаю [на кого пишется диета] за [то, за что прощается].
Писать нужно:
неделю на маму,
неделю на папу,
неделю на себя.
Пример:
«1. Я, Анастасия, прощаю маму за то, что она в детстве ставила меня в угол.
(Я, Анастасия, прощаю себя за то, что я обиделась на маму за то, что она поставила меня в угол).
2. Я, Анастасия, прощаю маму за то, что она жалуется на жизнь…»
Начало предложения («Я, Анастасия, прощаю…») каждый раз переписывается полностью —
нельзя ставить значки типа «– // —».
После написания 70 предложений листки бумаги с диетой сжигаются, а пепел спускается в унитаз.
Желательно сжигать диету в день написания.
Если возможности сжечь нет, листки можно порвать, а затем спустить в унитаз.
В момент сжигания диеты на место очищенного негатива следует поставить позитивные утверждения.
В такие моменты обычно думают о том, как ты любишь этого человека, как ты к нему хорошо относишься, какие светлые чувства ты к нему испытываешь.
Глава 2.
Дом, где я училась
быть сильной
Сегодня меня охватила ностальгия, и я погрузилась в тёплые воспоминания о детстве. Один из самых ярких моментов связан с моим девятым днём рождения.
15 апреля 2001 года, Пасха. Наш район Лесозавод в городке Зима утопал в весеннем солнце. Папа сделал мне двойной подарок: жёлтый тамагочи и электронные детские часы. Это был особенный день.
В детстве самым страшным наказанием было лишение прогулок. Отец был строг: опоздание домой на пять минут оборачивалось пятью днями домашнего ареста. Сейчас, будучи взрослой, я до сих пор терпеть не могу опаздывать – будто во мне до сих пор звучит эхо тех детских наказаний. Но я благодарна отцу за эту строгость, ведь именно она приучила меня к пунктуальности.
Помню, как папа вручил мне часы со словами:
«Лена, теперь ты точно не будешь опаздывать домой и сможешь спокойно гулять каждый день!»
Моему счастью не было предела. В тот день все вокруг праздновали Пасху, а мне казалось, что весь мир отмечает мой день рождения. Мы с родителями купили газировку, куличи и крашеные яйца, а потом я с подружкой отправилась гулять на речку Оку, которая протекала рядом с Лесозаводом. Тёплый весенний день, куличи, крашеные яйца и шипучая газировка – для меня это был самый счастливый день рождения.
Иногда так здорово вернуться в детство, ведь там были не только трудности, но и моменты искренней радости. Вспоминая этот день, я не могу сдержать улыбку. Воспоминания наполнили меня теплом и светом. Глядя в окно на яркое солнце, я чувствую, как моя душа тоже светится от радости пережитого.
Застыв в тишине, я ищу отправную точку – первую строку, что выведет к истории, обретающей форму книги. Но голос сомнения шепчет: смогу ли я когда-нибудь назвать дату выхода, рассказать о жизни, столь уязвимой и личной?
Страх ранить близких сковывает, заставляет съёживаться от чувства неловкости. И всё же сквозь эту тень пробивается луч надежды – возможность открыть глаза на то, что счастье существует вопреки всему.
Переживать прошлое нелегко. Воспоминания, словно осколки, ранят душу, напоминая о минувших днях. Но я верю в себя, в свою способность преодолеть боль. У меня получится.
Итак, продолжим. До восьми лет, до того момента, как я пошла в школу, мы жили у бабушки. А потом отец совершил очередную подлость – разбил все стёкла на веранде в пьяном угаре, а позже украл бабушкину корову. Ту самую корову, которая кормила её, давала молоко на продажу. Зимой, сговорившись с кем-то, он увёл животное, заколол и продал.
Не представляю, что творилось тогда в душе бабушки. Она просто приютила нас по-человечески, вкладывая душу в меня, горячо любя мою маму. И вот – такое предательство.
После кражи коровы у бабушки, совершённой моим отцом и его друзьями, она попросила нас съехать. Полиция спустя время раскрыла это преступление. Хотя бабушка и написала заявление, отца не посадили, но она настояла на нашем отъезде.
Бабушка помогла нам снять квартиру в бараке лесозавода города Зима. В этой двухкомнатной квартире всегда было много муравьёв. Хлеб, оставленный на столе, они тут же облепляли. Помню, мама с папой подвешивали хлеб на верёвках, чтобы защитить его от насекомых, используя эти же верёвки ещё и для сушки.
Воспоминания вспыхивают, как далёкие зарницы. Крохотный срок в той квартире. Внезапный мамин уход. Ссора с отцом. Новая обитель – барак на два этажа. Вода из крана, но без слива. Печь, требующая заботы детских рук. Мне восемь или девять. Мы вдвоём с мамой.
Переезд был недалеко – всего метров семьсот-восемьсот. Мама ушла за вещами, оставив меня с рыбой – речным даром подруги.
«Почисть, пока я не вернусь».
Я, маленькая, взялась за дело. Разрезала брюхо, и тут… из распоротой плоти поползли мерзкие, склизкие черви. Селитёр. Крик ужаса застрял в горле. Бросив всё, я вылетела из кухни, из дома, в холодный подъезд. Ноябрьский озноб пронизывал тонкую одежду, голые ноги мёрзли в тапках. Я дрожала в ожидании мамы, не смея вернуться в дом, где обитал этот кошмар.
Мама пришла, удивилась моему перепуганному виду.
«Там червяк!» – пролепетала я, не в силах сдержать дрожь.
Мама вошла в дом и убрала злополучную рыбу.
Кошмар, казалось, не прекращался. Отец пил беспробудно, и побои стали обыденностью. Однажды ночью, в лютый мороз, когда столбик термометра, казалось, опустился до минус сорока, пьяный отец устроил скандал. Мы с мамой выбежали из дома: я – в одной ночнушке, босиком, с лентами для волос в руках. Помню, как, дрожа от холода, обматывала ими ноги, пока мы бежали к маминой подруге.
Столько воспоминаний, о которых больно или стыдно говорить… Зато помню, что мы ели. Свиные шкуры, опалённые в печи. Шкуры приносили отец, тётя и дядя с фермы, где разводили свиней.
Позже я узнала, что эти шкуры не доставались им просто так. Папе, маме, дяде Саше и тёте Гале приходилось их воровать. Ночью, рискуя жизнью, они шли через железнодорожный мост над Окой, пробирались через дыру в заборе на ферму, набивали шкурами мешок из-под картошки и несли домой этот «деликатес». Шкуры ошпаривали в печи, и для нас это было настоящее лакомство. Иногда им удавалось принести немного мяса, и папа варил тушёнку.
На ферме эти шкуры никому не были нужны. После забоя поросят их просто выбрасывали в кучу, а потом вывозили на свалку. Но для меня и моей семьи это была еда, лакомство, потому что поесть удавалось не всегда.
Картошка в мундире да свиные шкуры – вот и все деликатесы. Фрукты были редкостью.
Я даже любила болеть. Сейчас понимаю: пусть уколы, пусть таблетки – но в больнице я чувствовала себя нужной. В такие моменты мама словно прозревала, видела меня. До болезни она будто не замечала моего существования.
Как ни странно, я любила больницы. Тяжёлые бронхиты с температурой под сорок один градус казались мне… благословением. В эти моменты мама словно вспоминала о моём существовании и могла купить мне йогурт, грушу или яблоко. В остальное время это было неслыханной роскошью.
Гранаты, жвачка, колбаса – всё это казалось пищей небожителей. Колбасу я ела только в гостях – и глазами, и душой. Готовая проглотить её целиком, ощущая голод, будто зверь. Этот тонкий ломтик был волшебным деликатесом.
И долгое время, уже взрослой, я отрывалась в магазинах Усолья, набирая колбасу пакетами. Килограммы варёной, копчёной, сосисок – всего было мало. Не то чтобы я ела её тоннами, но сама возможность купить много казалась исцелением. Будто в душе зияла огромная, ненасытная дыра – дыра, которую я пыталась заткнуть этими покупками.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.