Мифы Сахалина. От Хозяина неба Эндури и «каменной женщины» до обряда кормления воды и рая Бунни Боа

Image from the Biodiversity Heritage Library. Contributed by Missouri Botanical Garden, Peter H. Raven Library / Wikimedia Commons

В первой части «Двукратного путешествия в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанного сим последним» (1810) лейтенанта русского флота и командира тендера «Авось» Гавриилы Ивановича Давыдова (1784–1809) прямых или опосредованных упоминаний о верованиях и обычаях курильцев почти нет. Но есть, например, следующее наблюдение: «Одно из обыкновений их достойно замечания: когда курилец позовет кого в гости, то надевает на него все свои платья, так что гостю и пошевелиться нельзя. Потом кормит его и беспрестанно поит жиром, хотя бы с гостя пот лился ручьями и хотя бы он являл самые сильные доказательства невозможности своей есть и пить более».

Примечательно малоизвестное художественное осмысление образов «курильцев» в русской литературе первой четверти XIX века. В 1810 году в журнале «Аглая», издаваемом князем Петром Ивановичем Шаликовым (1768–1852), была опубликована повесть «Остров Шамуршир» с подзаголовком «Курильский анекдот»[16]. Автор этой сентиментальной истории (эпиграфом к ней взяты строки из наследия Н. М. Карамзина) скрылся за подписью М. М.-в[17].

В центре повести – любовь русского офицера Малинского к юной «курилке». Основные события истории датируются 1784 годом, когда «один российский купеческий корабль, находясь долговременною жертвою постоянной стихии, был прибит к берегам Шамуршира, одного из главнейших островов Курильских…». Топоним, вынесенный в название произведения М. М.-ва, вымышленный.

Однако интересно другое: в числе героев повести выведены «курилец» Джизи, его жена Гульми («совершенная азиятка») и их дочь Варьми (которая «нимало не походила на своих соотечественников»). Рассказывая об этих персонажах, повествователь почти ничего не пишет о нравах и обычаях, царивших среди курильцев. Единственным отдаленным упоминанием становятся такие слова: «Мы радуемся, <…> что не убили брата нашего рускаго; он добрый человек! А если бы убили его, тогда бы великой Бог не дал нам ни пищи, ни одежды; рыбные и звериные ловли наши никогда не были бы удачны».

Вероятнее всего, что в этом эпизоде речь идет о христианском Боге, в представлении героев повести покаравшем бы в случае убийства Малинского (которого шамурширцы сначала хотели обвинить в похищении экипажем европейского корабля «друзей и сродников» и наказать) курильцев. Слово «Бог» неоднократно звучит в повести, а Малинский называется тем, кто открыл «путь к познанию истиннаго Бога». То есть автор «Острова Шамуршира» не придает должного внимания существовавшей до Малинского вере курильцев, но в соответствии с идеей повести представляет главного героя просветителем, «добрым другом» и, наконец, супругом Варьми, которая была увезена русским офицером в «Т… губернию», где «содеялась европейкою, превзошла многих <…> своими добродетелями, достоинствами».

Обращение курильцев в христианство подтверждается в трехчастных «Записках флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах, с приобщением замечаний его о Японском государстве и его народе» (1816). В книге, созданной после возвращения из двухлетнего японского плена в Россию, В. М. Головнин отмечает свободу айнов «поклоняться богам их предков». В представлении автора «Записок…» у айнов «все передается изустно из поколения в поколение», «Солнце и Луну они признают божествами», «верят двум духам – доброму и злому». Отчасти айнская мифология кажется близкой по содержанию и японской.

Однако несколько страниц у В. М. Головнина посвящено переводчику экспедиции, курильцу Алексею и его соплеменникам: «Наши курильцы все вообще держатся старинных своих обычаев и веры; но перед русскими притворяются, что они христиане, носят на шее крест и образа и молятся Богу по-нашему; а потому, если кто из русских любопытствует знать их обряды и образ жизни, то они всегда отзываются незнанием, говоря: “Почему нам знать? мы живем как русские; у нас Бог один и Государь один”. Алексей, в двугодичное наше с ним заключение, иногда проговаривался, что у них есть некоторые старинные свои обряды в употреблении; но, вспомнив, что он говорит, тотчас ссылался, что это только у мохнатых курильцев[18], а не у русских, почему мы, чтоб не навести ему беспокойства, расспрашивали его о обрядах мохнатых. Тогда он рассказывал, но очень редко и с большою осторожностию, опасаясь без сомнения, чтоб не стали мы их подозревать в пренебрежении нашей веры и по возвращении в Россию не довели бы того до сведения камчатских священников, которых они очень боятся, говоря: что если и худого ничего курильцы не сделают, то посещение духовных бывает для них убыточно; а что будет, когда они получат причину обвинять их в каких-нибудь дурных поступках?»

То есть в первые десятилетия XIX века курильские айны, с одной стороны, сохраняли свою религиозную культуру, а с другой – принимали православие, не желая конфликтов.

Представленные В. М. Головниным в одно десятилетие с писателем М. М.-в сведения о вере курильцев не противоречат художественному осмыслению религиозной ориентации коренного народа на островах. Приводит автор «Записок…» и перечень двадцати шести островов, которые следует считать Курильскими. И разумеется, в этом перечне нет никакого острова Шамуршира, созданного воображением М. М.-ва и отнесенного тем не менее к реальному морю – Охотскому (с его описания начинается этот «курильский анекдот»).

Обращает внимание на верования и обычаи коренных народов Дальнего Востока и Г. И. Невельской. В его «Подвигах русских морских офицеров на крайнем востоке России. 1849–1855 гг. При-Амурский и При-Уссурийский край» (1878) утверждается, что необходимо знакомиться с обычаями и образом жизни инородцев. В главе XII этой работы приводятся комментарии относительно принятых у коренных народов Дальнего Востока форм поведения. Например, старейшина инородцев «наблюдает за точным исполнением пришельцами самых священных для них обычаев (вроде религии), состоящих в том, чтобы никто не ложился на нары головой к стене и чтобы никто не выносил из юрты огня».

И далее Г. И. Невельской пишет, что старейшины и их соплеменники «были убеждены, что, в случае неисполнения этого в какой-либо деревне, все жители ее должны умереть и все уничтожиться. Неисполнение этого обычая кем-либо из пришельцев, а равно буйство и неисполнение обязанностей, возложенных хозяином, влечет за собой немедленное изгнание гостя, и в этом случае хозяева остальных юрт, под страхом немедленной казни (ножом или утоплением), не могут укрыть или приютить изгнанника». В основе этих современных Г. И. Невельскому представлений тоже лежит миф.

В другом случае Г. И. Невельской вторично акцентирует внимание, что «самым священным обычаем» у инородцев Дальнего Востока «было не выносить из юрты огня и ложиться на нары, которые окружали стены их юрт, непременно головой не к стене, как обыкновенно у нас принято, а от стены».

Приводит автор книги «Подвиги русских морских офицеров…» и следующую историю: «Матрос, благодаря Бога, выздоровел; аины[19] приписывали его болезнь тому, что они не встретили гостей, как следовало с иннау[20], и потому для очищения себя сейчас же начали следующую церемонию: поставили перед огнем три иннау; знахарь аин начал говорить пред ними какие-то заклинания, а все прочие с выражением благоговения вторили ему в тон; потом знахарь бросил все иннау в огонь, и, когда они совершенно сгорели, все присутствовавшие аины начали кланяться Рудановскому[21] и объявили ему, что теперь все будет благополучно».

Лаконичные замечания о верованиях у коренных народов Дальнего Востока есть и во «Фрегате “Паллада”» И. А. Гончарова – секретаря дипломатической миссии, возглавляемой вице-адмиралом Евфимием Васильевичем Путятиным (1803–1883). При знакомстве с японцами И. А. Гончаров, к тому времени уже автор дебютного романа «Обыкновенная история» (1847), замечал, что этот народ считает себя рожденным «от небесных духов», а потом соглашается, что «лучше происходить с севера, от курильцев, лишь не от китайцев».

Автор путевых записок категоричен в представлении о происхождении японцев. «…Пусть японцы хоть сейчас посадят меня в клетку, – пишет он, – а я, с упрямством Галилея, буду утверждать, что они (то есть японцы. – Е. А.) – отрезанные ломти китайской семьи, ее дети, ушедшие на острова и, по географическому своему положению, запершиеся там до нашего прихода. И самые острова эти, если верить геологам, должны составлять часть, оторвавшуюся некогда от материка…»

Инау из племени айнов. Рисунок неизвестного художника. Конец XIX в.

The Popular science monthly. Vol. 34. New York, Popular Science Pub. Co., etc. 1889 / MBLWHOI Library

Есть у И. А. Гончарова и другие частные наблюдения за четырьмя живущими на Дальнем Востоке народами: «Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с другими познакомились поверхностно, у третьих были в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре народа принадлежат к одному семейству, если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев, то по воспитанию, этому второму рождению, по культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и так далее». То есть автор «Фрегата “Паллада”» делает частное обобщение, касающееся как происхождения четырех народов, так и общности их «веры».

В работе историка и медика А. С. Полонского «Курилы» (1871) кратко упоминается о том, что курильские айны держали в жилищах деревянные фигурки из тонких стружек югут и приносили им в жертву шкуру первого убитого зверя.

А. С. Полонский в «Курилах» определяет югут словом «болванчики», которые «составлялись довольно искусно из тонких стружек и держались в юртах». «А во время разъездов по островам, – отмечает автор, – вместо них служили просто тонкие стружки, ингул или иннаху, имевшиеся нарочно в большом количестве, чтобы бросать их в разъяренные волны, особенно же в сулои, в жертву неведомым духам».

Notes