- -
- 100%
- +
После обеда она забрала Алису из школы.
— Мам, ты плакала? — спросила Алиса, садясь в машину.
— Нет, солнышко. Просто устала.
— А папа говорил, что ты заболела.
— Нет. Я просто устала.
Алиса посмотрела на неё. Серьёзно. Так, как смотрят только дети — прямо в душу.
— Мам, ты грустная.
Катя улыбнулась. Натянуто.
— Всё хорошо, солнышко. Идем домой.
Они шли медоенно, не торопясь. Катя завела Алису в квартиру.
— Солнышко, иди в комнату. Поиграй пока. Мне нужно полежать.
— Хорошо, мам.
Алиса ушла в комнату. Катя прошла в гостиную. Села на диван.
И вдруг её накрыло.
Усталость. Огромная. Свинцовая. Она не могла даже дойти до спальни.
Она легла на диван. Закрыла глаза.
И уснула.
Ей снился сон.
Она стояла на улице. В центре города. Вокруг — люди. Машины. Шум.
И вдруг всё замерло.
Люди застыли. Машины остановились. Птицы повисли в воздухе.
Она стояла одна. В тишине.
Она посмотрела вокруг. Пошла. Медленно. Осторожно.
Люди были как статуи. Их лица застыли в разных выражениях. Кто-то улыбался. Кто-то хмурился. Кто-то говорил по телефону.
Она подошла к женщине с коляской. Посмотрела на ребёнка. Тот замер, широко открыв глаза.
Она пошла дальше. Воздух стал густым. Его трудно было вдыхать. Каждый шаг требовал усилия.
Она остановилась. Посмотрела вокруг.
Это был её дар. Она могла останавливать время.
Но зачем?
Она не знала.
Она просто ходила. Осматривала. Смотрела на застывший мир.
И вдруг проснулась.
Резко.
Открыла глаза. Посмотрела на часы.
Почти семь вечера.
Алиса спала на диване рядом — устала, прижалась к маме, не заметила, как уснула.
Телефон звонил.
Она взяла его. Андрей.
— Катя, я еду. Ты ужин приготовила?
Она посмотрела на кухню. Пустой стол. Никаких признаков ужина.
И вдруг она ответила. Резко.
— Нет. Не успела.
Она услышала свой голос. И испугалась.
Как она разговаривает с мужем? Так резко. Так сухо. Так... не по-катиному.
И тут её накрыло.
Чувство вины. Огромное. Липкое. Знакомое.
«Я плохая жена. Я не приготовила ужин. Я не встретила его. Я не спросила, как он провёл день».
И вдруг время остановилось.
Как во сне.
Телефон замер в её руке. Часы на стене — секундная стрелка остановилась. Воздух стал густым.
Катя испугалась.
Паника затопила сознание.
«Что со мной происходит? Я заболела? Я сошла с ума?»
Она посмотрела вокруг. Всё замерло. Алиса на диване — застыла, только грудь чуть поднимается. Часы на стене — стрелки не двигаются.
Она попробовала пошевелиться. Получилось. Она могла двигаться. Но мир вокруг — нет.
«Это не сон. Это реально».
Паника не отпускала. Она дышала часто. Поверхностно.
«Сейчас приедет Андрей. Нужно приготовить ужин. Но я уже не успею. Я плохая жена».
Стыд. Огромный. Давящий.
«А Алиса? Я даже не покормила её нормально. Я плохая мать».
Она заплакала.
«Но почему? Что со мной происходит?»
Она не знала.
Она просто сидела на диване. Плакала. Смотрела на застывший мир.
И ждала, когда время вернётся.
Он открыл дверь квартиры с двумя пакетами в руках. В одном — шаурма из ларька у метро, в другом — сок для Алисы и бутылка воды для себя.
— Я дома, — крикнул он в темноту прихожей.
Тишина.
Он прошёл в гостиную. Остановился в дверях.
Катя сидела на диване. Спина прямая. Руки на коленях. Глаза открыты, но смотрят в одну точку — куда-то сквозь стену, сквозь дом, сквозь весь мир. Рядом с ней, свернувшись калачиком, спала Алиса. Голова девочки лежала на мамином бедре.
Катя не шевелилась. Не моргала. Не дышала — или ему так казалось.
— Катя? — сказал он тихо.
Она не отреагировала.
— Катя, — громче.
Ничего.
Он поставил пакеты на пол. Подошёл ближе. Присел перед ней на корточки. Посмотрел в её глаза.
Зрачки были расширены. Взгляд — пустой. Как будто её здесь не было. Как будто она ушла куда-то далеко, а на диване осталась только оболочка.
Ему стало страшно.
По-настоящему страшно. Не так, как вчера, когда он раздражался из-за неглаженой рубашки. А так, как бывает, когда понимаешь, что что-то очень не так.
— Катя! — он схватил её за плечи, потряс. — Катя, что с тобой?!
Она моргнула.
Потом ещё раз.
Её взгляд сфокусировался. Она посмотрела на него — и в её глазах был такой ужас, что у него перехватило дыхание.
— Андрей? — прошептала она.
— Да, я здесь. Что случилось?
Её губы дрогнули. Подбородок затрясся. И вдруг она закричала.
Не громко. Не истерично. А так, как кричат люди, которые долго терпели и больше не могут. Тихий, надломленный крик, который рвался из самой глубины.
— Меня чуть не сбила машина! — она схватила его за рукав рубашки, вцепилась так, что побелели костяшки. — Вчера утром! Джип! На красный! Он летел прямо на меня! Я стояла на зебре, Андрей, я стояла на зебре!
Он замер.
— Что?
— Я шла от школы! Забыла папку с документами! Шла через переход! И он летел на меня! Я видела его лицо за стеклом! Я думала, что умру! И моей последней мыслью было — «я виновата, что стою тут»! Я извинялась, Андрей! Я извинялась перед тем, кто меня чуть не убил!
Она рыдала. Слезы текли по её лицу, капали на его рубашку. Она тряслась всем телом.
— Я не спала ночь! Я делала отчёт! Я лепила сырники! Я гладила твою рубашку! Я встала в шесть утра! Я отвела Алису в школу! И меня чуть не убили! А я извинилась!
Андрей смотрел на неё. Его лицо побледнело.
Он представил.
Представил, как джип летит на Катю. Как она стоит на зебре — маленькая, хрупкая, в своих мокрых замшевых туфлях. Как бампер несётся к её телу. Как она падает. Как её тело летит на асфальт.
Его затошнило.
— Боже, — прошептал он. — Катя...
— Я боюсь, — она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я боюсь, Андрей. Я боюсь выходить на улицу. Я боюсь переходить дорогу. Я боюсь, что умру, и Алиса останется без мамы. Я боюсь, что я уже умерла, а это всё — сон.
Она начала задыхаться. Дыхание стало частым, поверхностным. Руки тряслись.
Андрей вскочил. Достал телефон. Набрал 103.
— Скорая? Женщина, тридцать два года, нервный срыв, паническая атака, вчера чуть не попала под машину. Да, адрес...
Он назвал адрес. Положил телефон. Обнял Катю.
Она билась в его руках, как птица. Рыдала. Говорила что-то бессвязное. Он не понимал слов. Просто держал. Крепко. Так крепко, как не держал её уже много лет.
Алиса проснулась от шума. Села на диване, испуганно посмотрела на маму.
— Мам? Мам, что случилось?
Андрей одной рукой обнимал Катю, другой протянул к дочери.
— Всё хорошо, солнышко. Мама просто устала. Иди ко мне.
Алиса переползла к нему. Прижалась. Он обнял их обеих.
Скорая приехала через двадцать минут.
Фельдшер — пожилая женщина с усталым лицом — посмотрела на Катю, померила давление, послушала сердце.
— Давление сто шестьдесят на сто. Пульс сто двадцать. Когда последний раз ели?
Катя молчала. Андрей ответил за неё:
— Утром. Яичницу.
Фельдшер покачала головой. Достала шприц.
— Успокоительное. Внутримышечно. Ей нужно в больницу, на обследование. Посттравматический стресс. Это не шутки.
Катя не сопротивлялась. Она просто сидела на диване, смотрела в одну точку и молчала. Укол она даже не почувствовала.
— Завтра утром отвезите её к неврологу, — сказала фельдшер, собирая сумку. — И к психотерапевту. Ей нужна помощь. Серьёзная.
Андрей кивнул. Проводил скорую до двери. Вернулся.
Катя уже спала. Успокоительное подействовало быстро. Она лежала на диване, свернувшись калачиком, и тихо всхлипывала во сне.
Андрей стоял над ней. Смотрел на её лицо. Бледное. Осунувшееся. С тёмными кругами под глазами. С засохшими слезами на щеках.
Он впервые за много лет по-настоящему испугался.
Не за себя. Не за работу. Не за репутацию.
За неё.
Он представил, что было бы, если бы джип её сбил. Если бы он вчера вечером вернулся домой, а её не было. Если бы Алиса спросила: «Где мама?» — а он не знал бы, что ответить.
Его затошнило снова. Он пошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало.
Тридцать пять лет. Седина на висках. Усталое лицо.
Он подумал: «Я мог её потерять».
И эта мысль была такой огромной, такой невыносимой, что он чуть не заплакал.
Он вернулся в гостиную. Посмотрел на Катю. На Алису, которая спала рядом, обняв мамину руку.
Он подошёл к ним. Осторожно, чтобы не разбудить, перенёс Алису в детскую. Укрыл одеялом. Поцеловал в лоб.
Потом пошёл на кухню. Достал шаурму из пакета. Она уже остыла. Он разогрел её в микроволновке. Сел за стол. Начал есть.
Еда не лезла. Он жевал механически, думая о Кате.
О том, что она вчера чуть не умерла. О том, что он не знал. О том, что она не сказала.
Почему она не сказала?
Он вспомнил утро. Как он разбудил её. Как она хотела что-то сказать — он видел это в её глазах. Как она открыла рот. Как она посмотрела на его рубашку — кривую, с морщинкой на манжете. Как она опустила глаза. Как она промолчала.
Он вспомнил свой взгляд. Упрёк. Раздражение. «Ты проспала».
Его затошнило в третий раз.
Он встал. Выбросил шаурму. Помыл руки.
Пошёл в спальню. Достал из шкафа рубашку на завтра. Белую. Ту, которую он погладил вчера — кривую.
Он поставил гладильную доску. Включил утюг. Начал гладить.
Медленно. Аккуратно. Воротник. Манжеты. Спинка. Перед.
Он гладил рубашку и думал о Кате.
О том, что она каждый день гладила его рубашки. Каждый день. В пять утра. После бессонной ночи. После отчётов. После того, как он уходил к Аллочке.
Он замер. Утюг завис над тканью.
Аллочка.
Он подумал об Аллочке. О её красном платье. О её громком смехе. О её требовательных руках.
И вдруг всё это показалось ему таким мелким. Таким ничтожным. Таким неважным.
Катя чуть не умерла. А он думал о рубашке.
Он догладил рубашку. Повесил на плечики. Выключил утюг.
Ночью он почти не спал.
Лёг рядом с Катей. Она спала беспокойно. Ворочалась. Вздыхала. Несколько раз вскрикивала во сне: «Не надо! Стойте! Я здесь!»
Он обнимал её. Гладил по волосам. Шептал: «Я здесь. Я рядом. Всё хорошо».
Она затихала. Прижималась к нему. Потом снова начинала вздрагивать.
Он слушал её дыхание. Неровное. Прерывистое. Иногда она задерживала дыхание на несколько секунд, и его сердце замирало — он боялся, что она перестанет дышать.
Он думал о том, что ему объяснила фельдшер. Посттравматический стресс. Это не просто «нервы». Это серьёзно. Это нужно лечить.
Он думал о том, что завтра отвезёт Катю в больницу. К неврологу. К психотерапевту. К кому угодно. Лижбы ей помогли.
Он думал о том, что он всегда всё контролировал. Работу. Дом. Семью. Деньги. Всё. Кроме Кати. Катя была как воздух — всегда рядом, всегда незаметна. Он не думал о ней. Не замечал её. Принимал как должное.
А теперь ей нужна его помощь.
И он будет рядом.
Он обнял её крепче. Она вздохнула во сне, прижалась к его груди.
— Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду.
Он не знал, верит ли он сам в эти слова. Но в эту ночь, в этой тёмной спальне, рядом с женой, которая чуть не умерла и о которой он не знал, — он хотел верить.
Утром он встал в пять.
Тихо. Осторожно. Чтобы не разбудить Катю.
Приготовил завтрак. Яичницу. Бутерброды. Чай.
Погладил рубашку — на этот раз идеально. Ни одной морщинки.
Разбудил Алису. Накормил. Отвёл в школу.
Вернулся домой. Катя сидела на кухне. Бледная. Тихая. Пила чай.
— Доброе утро, — сказал он.
Она подняла глаза. Посмотрела на него.
— Доброе, — прошептала она.
— Как ты?
— Не знаю.
Он сел напротив. Взял её за руку. Впервые за много лет — просто так. Не потому, что нужно. А потому, что хотел.
— Я отвезу тебя к врачу, — сказал он. — Сегодня. Я взял отгул.
Она посмотрела на него удивлённо.
— Ты... взял отгул?
— Да.
— Но у тебя же работа...
— Работа подождёт, — он сжал её руку. — Ты важнее.
Она посмотрела на него. Долго. Потом её глаза наполнились слезами. Но это были другие слезы. Не те, что вчера. Не слезы отчаяния. А слезы облегчения.
— Спасибо, — прошептала она.
Он кивнул. Встал. Подал ей пальто.
— Поехали.
Они вышли из дома. Сели в машину. Он завёл двигатель.
Катя смотрела в окно. На мокрый асфальт. На серое небо. На пешеходный переход, где вчера её чуть не сбила машина.
Она вздрогнула.
Андрей заметил. Протянул руку. Положил на её колено.
— Я рядом, — сказал он.
Она кивнула. Не убрала его руку.
Они поехали в больницу.
Глава 2. Мама
Андрей выбрал частную клинику — «Медис». Не потому, что там лучшие врачи, а потому что там не было очередей, коридоров с плачущими людьми и запаха хлорки. Там было тихо, чисто, и за всё можно было заплатить. Андрей любил, когда за всё можно было заплатить. Это снимало проблему.
Катя сидела рядом, глядя в окно. Она не плакала. Не говорила. Просто смотрела, как мелькают за стеклом серые дома, мокрые деревья, пешеходы с зонтами.
Андрей включил радио — тихую музыку. Не знал, что ещё сделать.
— Тебе холодно? — спросил он.
Она покачала головой.
— Может, куртку?
— Нет. Нормально.
Он кивнул. Замолчал.
Они ехали минут двадцать. Молча. Он несколько раз поглядывал на неё боковым зрением — проверял. Она была рядом, но как будто не здесь. Как будто её тело сидело в машине, а сама она — где-то далеко.
Он сжал руль крепче.
«Медис» — семиэтажное здание в деловом центре. На ресепшене их встретила девушка в белом халате, улыбнулась, проводила на третий этаж.
Невролог — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и спокойным взглядом — принял их в просторном кабинете. На стене висел диплом, какой-то сертификат, фотография с какой-то конференцией.
— Здравствуйте, Екатерина, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Сергей Анатольевич. Расскажите, что вас беспокоит.
Катя посмотрела на него. Потом на Андрея. Потом снова на врача.
— Меня... меня вчера чуть не сбила машина, — сказала она тихо.
— Расскажите подробнее.
Она рассказала. Коротко. Без эмоций. Как будто пересказывала чужую историю. Про джип. Про красный свет. Про свою последнюю мысль — «я виновата, что стою тут». Про то, как она извинилась перед водителем.
Сергей Анатольевич слушал внимательно. Не перебивал. Когда она закончила, кивнул.
— Понятно. А что было потом?
— Я пришла домой. Уснула. Проснулась. Пошла на работу. Вечером... — она запнулась. — Вечером муж позвонил. Спросил про ужин. Я ответила резко. И... — она посмотрела на свои руки. — И всё замерло.
— Что замерло?
— Время. — Она подняла на врача глаза. — Я знаю, это звучит как бред. Но всё замерло. Часы. Телефон. Воздух. И я... я испугалась. Очень испугалась.
Сергей Анатольевич не удивился. Не закатил глаза. Не сказал: «Вам показалось». Он просто кивнул.
— Понятно. Давайте я вас осмотрю.
Он померил ей давление. Послушал сердце. Проверил рефлексы. Попросил рассказать, что она ела вчера. Спросил, как спит. Как часто плачет. Есть ли мысли о том, чтобы причинить себе вред.
Катя отвечала тихо, ровно. На последний вопрос сказала: «Нет. Я боюсь умереть. Я не хочу умирать».
Сергей Анатольевич записал что-то в карту. Посмотрел на Андрея.
— Можно вас на минуту?
Они вышли в коридор.
— У вашей жены острая реакция на стресс, — сказал врач тихо. — Посттравматическое стрессовое расстройство в острой фазе. Плюс, возможно, диссоциативные эпизоды — то, что она описывает как «остановку времени». Это защитный механизм психики. Когда реальность становится невыносимой, мозг пытается её «выключить».
— Это лечится? — спросил Андрей.
— Да. Но нужно время. И комплексный подход. Я бы рекомендовал госпитализацию — хотя бы на неделю. Наблюдение, препараты, покой.
Андрей посмотрел в дверь кабинета. Катя сидела там одна. Маленькая. Бледная. Она смотрела в окно, обняв себя за плечи.
— Нет, — сказал он. — Она не согласится.
— Вы можете настоять.
— Нет, — повторил Андрей. — Я не хочу её травмировать ещё больше.
Врач посмотрел на него внимательно. Кивнул.
— Хорошо. Тогда амбулаторно. Но с ежедневным наблюдением. И обязательно — психотерапевт. Препараты я назначу, но без работы с психикой они — только половина лечения.
— Хорошо.
— И ещё, — врач помедлил. — Ей нужна поддержка. Близкого человека. Не того, кто будет её контролировать. А того, кто будет просто рядом. Вы понимаете, о чём я?
Андрей кивнул. Хотя не был уверен, что понимает.
Он вернулся в кабинет. Катя подняла на него глаза.
— Всё хорошо, — сказал он. — Мы не ложимся в больницу. Будем лечиться дома.
Она выдохнула. Плечи её опустились.
— Спасибо, — прошептала она.
Он достал телефон. Вышел в коридор. Набрал маму.
Валентина Петровна ответила после второго гудка.
— Андрюша?
— Мам, у нас проблема.
— Что случилось? — голос моментально стал напряжённым.
— Катю вчера чуть не сбила машина. Сегодня у неё нервный срыв. Мы в клинике. Врачи говорят — посттравматический стресс.
Тишина. Потом:
— Боже. Она как?
— Жива. Но... мам, она не в себе. Я не знаю, что делать.
— Ты дома?
— В клинике.
— А она?
— Тоже. Врачи предлагают госпитализацию, но я не хочу. Она и так на грани.
— Правильно. Домой её надо. Домой, в привычную обстановку. Ты один с ней не справишься.
— Я знаю.
— Я приеду. Сегодня же. На неделю. Как минимум. Привезу продукты, приготовлю. Алису из школы буду забирать. Ты работай спокойно.
Андрей выдохнул.
— Мам, ты правда?
— Андрюша, я же тебе мать. Конечно, приеду. Через час буду готова.
— Спасибо, мам.
— Не благодари. Береги её. И себя.
Он положил телефон. Закрыл глаза на секунду.
Его мама. Валентина Петровна. Не идеальная, но надёжная. Она всегда была такой — тихой, не навязчивой, но присутствующей. Она не командовала. Не критиковала. Не лезла с советами. Она просто была рядом. Готовила. Убирала. Молча поддерживала.
Катя её любила. В отличие от своей матери — той, которая звонила раз в месяц и всегда начинала с упрёка.
Он вернулся в кабинет.
— Моя мама приедет, — сказал он. — Через два часа. Она поможет.
Катя посмотрела на него. В её глазах появилось что-то похожее на облегчение.
— Валентина Петровна?
— Да.
— Хорошо, — она кивнула. — Это хорошо.
Сергей Анатольевич выписал рецепты. Седативные. Противотревожные. Снотворное — на первые ночи. И направление к психотерапевту — в этой же клинике.
— Первый приём — сегодня, — сказал врач. — Через час. Психотерапевт — Елена Игоревна. Она работает с ПТСР. Молодая, но хорошая.
— Спасибо.
— И, Екатерина, — врач посмотрел на Катю. — Не бойтесь. То, что с вами происходит, — это не сумасшествие. Это нормальная реакция на ненормальную ситуацию. Вы не сломаны. Вы просто ранены. И раны заживают.
Катя кивнула. Глаза её снова наполнились слезами.
— Спасибо, — прошептала она.
Андрей отвел Катю в кабинет психотерапевта.
— Я сейчас съезжу в аптеку, — сказал он. — За лекарствами. И за мамой. Через час вернусь. Ты подождёшь меня здесь?
Она кивнула.
— Я никуда не денусь.
Он поцеловал её в лоб. Впервые за много лет. Просто так. Не по обязанности. А потому, что хотел.
— Я скоро.
Аптека была в двух кварталах. Он купил всё по списку — три упаковки, чек вышел приличный. Потом поехал за мамой.
Валентина Петровна уже стояла у подъезда с двумя сумками.
— Андрюша, — она обняла его, поцеловала в щёку. — Как она?
— Плохо, мам. Очень.
— Я понимаю. Поехали.
По дороге он рассказал ей всё. Про машину. Про отгул, которым ее же упрекнули. Про слёзы у начальницы. Катя рассказала ему все, быстро скороговоркой, будто боялась, что он не захочет слушать. Про остановку времени. Про вчерашний вечер — как он нашёл её на диване, как она закричала.
Валентина Петровна слушала молча. Только руки её сжались на коленях.
— Бедная девочка, — сказала она наконец. — Бедная Катенька.
— Мам, я не знаю, что делать.
— Ты делаешь всё правильно. Ты привёз её к врачу. Ты рядом. Это главное.
— А если я не справлюсь?
— Справишься, — она посмотрела на него. — Ты же у меня мужчина. Ты всегда всё решаешь.
Он не ответил. Впервые в жизни ему не хотелось быть тем, кто всё решает. Ему хотелось, чтобы кто-то решил за него. Чтобы кто-то сказал: «Вот так надо. Вот так правильно».
Но таких голосов больше не было.
Они вернулись в клинику.
Катя сидела в коридоре, у кабинета психотерапевта. Одна.
Андрей подошёл. Посмотрел на неё.
И остановился.
Она выглядела хуже. Намного хуже. Когда он уезжал, она была бледной, но собранной. Сейчас — она была пустой. Глаза — красные, опухшие. Волосы растрепаны. Плечи опущены. Она сидела, обняв себя за плечи, и смотрела в пол.
— Катя? — он присел перед ней.
Она подняла глаза. Посмотрела на него. И он увидел в её взгляде что-то, чего никогда не видел раньше.
Обиду.
— Поехали домой, — сказала она тихо.
— Как прошёл приём?
— Нормально.
— Что сказала?
— Ничего.
— Как ничего?
— Она говорила. Я молчала.
— Почему?
Она пожала плечами.
— Не знаю. Я не смогла.
Он помог ей встать. Подвёл к маме.
— Мам, Катю можно забрать домой.
Валентина Петровна обняла невестку. Аккуратно. Тихо.
— Катенька, — сказала она мягко. — Поехали домой. Я суп сварила. В машине термос.
Катя прижалась к её плечу. И вдруг заплакала. Тихо. Беззвучно.
Валентина Петровна гладила её по спине. Шептала: «Ничего, ничего, всё хорошо».
Андрей стоял рядом. Смотрел. И чувствовал, что что не знает как надо помогать жене, а мама уже помогает, и он может у нее учиться.
Он проводил их до машины. Усадил Катю. Закрыл дверь.
— Мам, я сейчас отвезу вас домой и вернусь. Поговорю с этим психологом. Хочу понять, что произошло.
— Хорошо, — она кивнула. — Я побуду с Катей, а ты приезжай.
Елена Игоревна принимала в том же кабинете. Молодая женщина лет тридцати. Яркая. В красном пиджаке. С безупречным макияжем и короткой стрижкой. Она сидела за столом, листала какие-то бумаги. Увидев Андрея, подняла глаза.
— Здравствуйте. Вы — муж?
— Да. Андрей. Можно узнать, как прошёл приём?
Она усмехнулась. Коротко. Без тепла.
— Не скажу, что продуктивно.
— Что значит?
— Ваша жена не пошла на контакт. Я задавала вопросы — она молчала. Я предложила упражнения — она не делала. Я пыталась установить раппорт — она закрылась.
— Но почему?
— Это риторический вопрос, Андрей. Я же не волшебница. Я не могу залезть ей в голову и вытащить оттуда всё, что она не хочет говорить.
Андрей сжал челюсти.
— Она вчера пережила серьёзную травму. Её чуть не сбила машина.
— Я в курсе. Но травма — это не повод молчать. Это повод говорить. Если клиент не готов к работе — мы не продвинемся.
— Что вы предлагаете?
— Найти другого специалиста, — она пожала плечами. — Возможно, ей нужен более жёсткий подход. Или, наоборот, более мягкий. Я работаю в когнитивно-поведенческой парадигме. Если это не резонирует — нужно искать кого-то, кто резонирует.
— То есть вы не можете ей помочь?
— Я не сказала, что не могу. Я сказала, что сегодня — не получилось. Может быть, через пару сеансов она раскроется. А может быть, нет. Это 50 на 50.
Андрей смотрел на неё. На её красные ногти. На её безупречный макияж. На её спокойное, почти равнодушное лицо.
Ему хотелось кричать.
Вместо этого он спросил:
— Сколько стоит следующий сеанс?
— Пять тысяч. С предоплатой.
— Хорошо. Я подумаю.
— Подумайте, — она улыбнулась. — И позвоните. Я буду ждать.
Он вышел из кабинета. Закрыл за собой дверь.
Стоял в коридоре. Дышал.
Он не понимал.
Он привык, что всё решаемо. Есть проблема — есть решение. Есть деньги — есть результат. Есть врач — есть лечение.